— Кузьма, где ты? — вскричала Варвара, позабыв о Филе.
На снег вынесли Алимова. Одежда на нем дымилась. Штепан сдергивал ее с Алимова, не замечая, что у самого горят края шинели.
— Кузьма! — звала Варвара, выкатив побелевшие от испуга глаза.
Огонь выталкивал людей из рушащегося склада. Они становились вокруг, как на похоронах возле покойника, и глядели на разгорающийся пожар. Разговаривали тихо.
— Зерно, оно только сверху обгорит.
— Все равно дымом пройдет — в рот не возьмешь.
— Там, говорят, и сахар был, этот сгорит — один уголь останется.
— Так, рассказывали, в Петрограде склады горели.
— Везде, слава богу, горят.
— Чего это — слава богу?
— К слову пришлось. Мне тож придется голодом давиться, балда!
— А эти чего возятся, пленные? Отсюда разве шло их снабжение?
— Потому возятся, что люди!
— Расходились бы по домам. Кто их держит… Рты лишние…
Появился Кузьма. Лохматый, распахнутый, мрачно-свирепый, он держал в руках жестяной бидон, в какие наливают керосин, и меховую рукавицу.
— Где ты был? — бросилась к нему Варвара.
— Отстань! — отвел он ее рукой. — Вот из чего склады поджигали, — сказал он, бросая бидон под ноги стоящих. — А это его рукавица!
— Теплая, на меху, — сказал кто-то.
— Чья? — неизвестно у кого спросил Кузьма.
Варвара приблизилась к нему и зашептала:
— Филю проверь! Явился на пожар, когда уже все сгорело. Убей меня, он!
Кузьма повернулся, скользя взглядом по головам. Голоса смолкли. Тишину нарушал один только шум и треск огня. Вдруг ворвался звон колокольчика — к пожарищу подъезжал на санях, с бочкой воды, Лиликов, только что вылезший из шахты.
— Копается там, как при мирном времени, — вздохнул кто-то.
Лиликов соскочил с саней и подбежал к Кузьме.
— Запоздал, должно, Никитич, — мрачно сказал Кузьма. — Осталось тебе вместе с нами виновного разыскать. Филимон! — крикнул Кузьма.
Толпа качнулась в одну сторону, потом в другую, ища глазами только что крутившегося здесь Филю. Кабатчик стоял в стороне от остальных, опершись на держак лопаты, и бессмысленно глядел в огненное пекло. Чья-то сильная рука подхватила его и повела туда, где стояли Кузьма Ребро и Лиликов. Филя едва тянул обмороженные ноги но шел, не понимая, куда и зачем его тянут.
— Твоя? — строго спросил Кузьма, высоко над головой подняв рукавицу.
Филя пошарил по карманам. В толпе пронесся шепот:
— Ищет потерю.
— Ишь керосином пальцы обожгло.
— Неделю его дома не видели…
— Отвечай, — спросил еще раз Кузьма, — твоя рукавица?
— У меня будто и не было, — тихо ответил Филя.
— А бидон твой? — спросил Кузьма, подтолкнув носком сапога пустой бидон.
В толпе послышалось:
— Точно, его! Он в таких самогонку таскал от Литвиновой из Чернухина.
Филя метнул недоуменный взгляд на кричащего, затем посмотрел на Кузьму и опять на бидон. Кажется, он начинал что-то понимать в происходящем.
— Были у меня такие, — ответил он. — Но давно не пользуюсь. Кабак по приказу Вишнякова закрыли… это всем известно.
— Бидон твой? — перебил Кузьма.
— Его убьют, — прошептал белеющими губами Кодинский.
— Йа, йа, тотшлаген… убьют, — подтвердил Франц.
Филя отвел от бидона расширившиеся от ужаса глаза, невидяще посмотрел на людей, потом на падающие под огнем стропила.
— Я не поджигал, — сказал он тихо.
При слове «поджог» люди придвинулись ближе. А Варвара отошла. Она, боялась самосуда.
— Кому подзанял бак для такого случая? — спросил Лиликов.
Филя опустил голову, решив, что никто ему не поверит, но все же сказал:
— Никому…
— А где ты был всю неделю? — подступил к нему Кузьма.
«Что им ответить? — лихорадочно думал Филя. — Открыть, что у Черенкова, — сразу убьют. Соврать? Может, не говорить о Черенкове, а сказать о самогонщице?..»
— Где был? — грозно повторил Кузьма.
«Вот оно, — тупо рассуждал про себя Филя, от одного спасешься, к другому попадешь…»
— Разве ты меня не знаешь? — жалобным голосом спросил он у Кузьмы.
Какая жалость могла тронуть погорельцев? У каждого была семья. Ее надо кормить. Ожидали и страшились Черенкова. Голод был страшнее Черенкова. Уже завтра надо будет думать о хлебе. На быстрый подвоз надеяться нечего. От Дона Казаринку отделил Черенков, он не пропустит к поселку ни одной подводы. Гайдамаки тоже не расщедрятся — свою варту только кормят. В Петроград обращаться нечего — сами сидят па голодном пайке. Знал же, гад, как больнее зацепить шахтеров!..
— Пулю ему в лоб! — крикнул Пшеничный.
Люди придвинулись к Филе. В наступившей тишине ясно слышался треск догорающего дерева. Время тянулось бесконечно медленно. Филя с наивной улыбкой на вспухшем лице слегка притопывал носком сапога, как всегда делал, подсчитывая выручку в кабаке. Ему и в голову не приходило, что теперь он отсчитывал последние минуты своей жизни. Ведь не он же поджигал. Отыщется виновник. А ему б рассказать о Черенкове да скорее пойти домой, упасть на лежанку и отоспаться…
Катерина упорно ждала Семена.
Он вскочил во двор со стороны пришахтных пустырей и по-свойски уверенно направился к дому.
— Чего так спешишь? — спросила Катерина, выйдя из-за угла.
Семен отпрянул от неожиданности в сторону.
— Ты, Катя? — спросил он, вглядываясь в нее.
