Вишняков возвращался в Казаринку перед утром. Высунувшись из окна паровоза, он напряженно вглядывался в степь, ожидая появления первых домов. Впереди промелькнули два огонька. Утренние сумерки были густы — огоньки сразу же исчезли. Виднелась колея, местами засыпанная снегом. Ветер легко сдувал с нее сыпучие сугробы. Они будто переливались через железнодорожную насыпь. А колея была чиста — паровоз шел хотя и медленно, но без остановок.
Подогнув коленки, Фатех сидел возле жаркого огня и дремал. Вишняков иногда поворачивался и изумленно смотрел на него: как остался жив этот заживо похороненный человек?
Промелькнул первый дом. За снегами и сумеречным туманом его не разглядишь. Должен быть дом Петровых. Надо бы им светить — Петрову на смену пора. Вишняков с возрастающим напряжением вглядывался в другие дома. Они тоже стояли без света. Сугробы под домами прилипали к окнам. А незасыпанные стекла отсвечивали темным свинцовым блеском.
— Дай гудок! — попросил Вишняков машиниста.
Басовитый гудок паровоза ворвался в шум стучащих колес. Вишнякову показалось, будто сразу же засветилось во всех окнах. Он закрыл глаза. Мнимые огни продолжали мельтешить.
Казаринка спала.
Свистя паром, паровоз подкатил к шахтному складу. Во дворе было сумеречно и пустынно. Никогда не закрывающиеся ворота на эстакаде зияли темным провалом, а черная тьма дремотно окутывала припорошенный снегом терриконик.
— Пора бы кому-то быть, — обиженно проворчал Вишняков, помогая Фатеху спуститься вниз. — Или смену отменили…
— Ночь… — сказал Фатех, поеживаясь и вздрагивая.
— Гудком побудку давали. Давно гудка не слышали, мертвые должны бы проснуться.
Вишняков пошел к нарядной, Фатех — за ним. Для Фатеха все еще тянулась ночь, бесконечная и жуткая. В голове шумело, во всем теле держалась боль, напоминающая о пережитом, когда он лежал под снегом, ничего не чувствуя.
Фатех едва поспевал за Вишняковым и удивлялся, почему тот так обеспокоен, — ведь наступит день, явятся люди.
В нарядной возле печки возилась Алена. На шум шагов она недовольно подняла глаза.
— Здорово живешь! — обрадовался ей Вишняков. — А я думал, не с кем и поздороваться…
— Здорово, начальник! Откуда явился?
— Паровоз пригнали. Пушку с него сымем — и приписывай к своему хозяйству!
— Паровозы не мое дело, — отвечала Алена, отвернувшись к печке. — Ищи тех, кому они нужны.
— Чего-то никого не видно на шахте?
— Отдыхают после пожара. Не знаешь разве, у нас склады сгорели? — хмуро сказала она.
Фатех задрожал. Внезапно ему сделалось так холодно, что он перестал чувствовать боль.
А Вишняков, кажется, не понимал, о чем говорит Алена.
— Какие склады? — спросил он.
Вопрос его прозвучал для Фатеха отдаленно и нелепо.
— Они у нас одни, — ответила Алена. — Дотла сгорели. Урядник поджег. В Катеринином дворе его подстрелили…
Вишняков слушал, по-стариковски качая головой. Он подумал, что случилось это тогда, когда он мотался на Доброрадовку за гаубицей. От Косого шурфа и Громкое обязательно увидел бы зарево. А Доброрадовка — далеко. Где теперь раздобыть продовольствие? Негде. Вспомнился рассказывающий о ценах кабатчик Филимон: за фунт леденцов — десять рублей, за пару ботинок — сто рублей, а свеча — три — пять рублей… в Петрограде перешли на паек по четверти фунта хлеба. Артелям задолжали получку почти за два месяца. А каждому будет положено по тридцати — сорока рублей за месяц. Разве накупишь всего необходимого за эти деньги? Раньше выдавали со склада бесплатно, «в счет получки»…
Фатех шагнул к печке, протянул дрожащие сухие руки к огню. Вишняков, кажется, забыл о нем. Надвинув шапку на глаза, он как будто хотел спрятаться от вестей о страшном пожаре. Еще раз вопросительно взглянул на Алену. Она промолчала. Тогда он резко повернулся и вышел из нарядной.
Алена не задерживала его. Шуруя кочережкой, она стала рассказывать Фатеху об уряднике:
— На чердаке прятался. Его выкурили оттуда. Соскочил, собирался дать стрекача. Но тут Кузьма его и подстрелил… Смерть — она мстит. Все равно люди бы его не помиловали. Шутка ли — лишить пропитания?.. А тебя где так разукрасили?
Фатех не ответил. Он не слышал, о чем рассказывала Алена. Только слова о смерти ворвались в его сознание. «Месть черна», — вспомнились слова Джалола. А черна бывает и смерть. Все, все темнеет, покрывается скрипящим покрывалом, скрипящий звук отталкивает к чему-то далекому и холодному, за которым черно и пусто. Теперь с ним происходило что-то подобное. Но скрип не слышался. Была боль и желание отдохнуть.
— Да ты совсем скис, — как бы издали донеслись слова Алены.
Она подхватила его и уложила на лавку. Наступило необыкновенное блаженство: можно было протянуть ноги и не двигать больной головой.
