…Вишняков шел по улице, изредка останавливаясь, чтоб поздороваться и ответить обеспокоенным гудком людям, что в Казаринку пригнан паровоз. Долгие разговоры вести нет времени. Надо идти скорее, чтобы увидеть пожарище. На пути стояли два клена, опушенные инеем. Отяжелевшие их ветви были неподвижны. Между ними он увидел рыхлые облака. Они двигались быстро, как дым, подгоняемый ветром. Может быть, это дым пожарища, так и не покинувший неба над Казаринкой? Темнота стала мягче. Дальние сугробы сбрасывали с себя синие покрывала ночи.
Вишнякова щемяще теснила тоска. Жизнь всем должна даваться для радости. А теперь какая же радость, если есть нечего и муторно от постоянного ожидания налета белоказаков?
В свободе — спасение. Свобода маячит перед глазами, кажется доступной, только без крови ее не возьмешь. Кто-то там кричит: не допускайте кровопролития! Кричи не кричи, а люди уже двинулись за своей свободой, и нелегка их дорога. Кому-то не нравится этот поход, кто-то его боится, кто-то бога в свидетели призывает. Но людей уже не остановишь. Они давно ждали этого похода и не станут считать упавших на дороге.
Черное пятно пожарища траурно темнело среди белых снегов. Виднелись дымящие головешки. На погасшем пепелище стояла Арина Паргина и ворошила палкой. Вишняков остановился: ему стало страшно от того, что она ему скажет. Арина молчала. Вишняков сиял шапку, поклонился.
— Сгорело все, — сказала Арина. — Ничего не осталось. В Ново-Петровку надо, к мужикам, — у них хлебушко покупать.
Вишняков промолчал. На что она будет покупать? Небось ново-петровские мужики бумажные деньги забракуют, потребуют золото или серебро. А откуда у Паргиных серебро да золото?
— Я, грешная, пришла пораньше, пока люди не появлялись, — продолжала Арина, — надеясь отыскать… Бог простит, — вздохнула она и медленно пошла по дороге, ведущей из поселка.
«Задумала и в Ново-Петровку явиться раньше всех, — подумал Вишняков, — чтоб подешевле купить… Пойдет теперь разлад: голод не свой брат…» Он проводил ее долгим взглядом, заметив, что Арина оделась победнее, нацепила сумку, как нищенка. Серое небо уже просветлело. Смутно проглядывались заснеженные крыши бараков, колодезный журавль на Благодатовке и крест, поставленный на выезде, под двумя досками, сбитыми углом. Арина шла не поворачиваясь, упрямо, пробуждая у Вишнякова еще большую тоску. Остановить ее он не мог. Остановить — значит пообещать что-то. А что он мог пообещать?
Вишняков прошелся вокруг пожарища. Правее, если стать лицом к поселку, была лощина. Сейчас ее замело снегом. В весеннюю пору по лощине неслись потоки талой воды, в глубине яростно клокотало, оползни по откосам рвали корни кустарников, и края ее приближались к складам. Шахтеры беспокоились, собирались вбивать ивовые колья для закрепления откосов. Теперь не надо. И левее, где располагались бараки военнопленных, тоже ничего не надо делать. А думали ставить забор.
Ничего не надо.
Вишняков достал кисет, свернул цигарку.
— Сумеешь? — услышал он голос Пшеничного.
— Охрану бы надо сюда покрепче, — пробормотал Вишняков, закуривая. — Ходил старый сторож с колотушкой…
— Думаешь, що глэк зализный, а вин черепьяный…
В стороне послышались еще голоса. Вишняков внимательно приглядывался к каждому, кто подходил к пожарищу: «Не успели за Ариной… Арина все здесь проверила, потопала туда, где есть…» На него смотрели с любопытством. Показался Миха с деревянным ведром.
— Надо б порыться, тут еще добра уймища! — крикнул он Вишнякову.
Пшеничный, тяжело вздохнув, отошел в сторону.
«Учить будут, как надо было охранять склады, — устало подумал Вишняков, пыхтя цигаркой. — Ругать примутся… У нас это умеют. Случится что — каждый упрекнуть готов. А потерянного не вернешь…»
— Бочка с маслом цела! — донесся до него голос Михи.
— Что он сказал?
— Бочка с маслом цела!
— Олифа там, а не масло!
— Могло и не вскипеть, а только подогреться!
— Все надеешься, а надежда продымилась до самих косточек…
Вишняков не хотел смотреть в ту сторону, где говорили о продымленной надежде. Он следил за Михой и собравшимися возле него мужиками. Вместе они вытащили из-под обгорелых бревен черную от сажи и окалины железную бочку. Узкая горловина ее на боку была открыта, поэтому, должно быть, бочка и не взорвалась во время пожара. У Михи нашлась корка хлеба. Он сунул ее в бочку, добрался до масла и осторожно вытащил пропитанную маслом корку хлеба, так же осторожно поднес ее ко рту, пожевал, закрыв глаза от удовольствия.
— Вот черт! — вздохнул кто-то.
Миха вытер черными от сажи пальцами рот, подмигнул ожидающим мужикам и сказал солидно:
— Скусное, чтоб мне тут крышка!..
У Вишнякова защекотало в горле от этой печальной радости. «Все выдюжит народ. Запорет виновного, а потом пожалеет. Запорет потому, что никто умнее ничего не придумает, а не от злого сердца. Нет злобы у погорельцев…» Лицо Вишнякова потемнело, осунулось, сделалось старым от углубившихся морщин.
