Постояв еще немного, он пошел в поселок, провожаемый долгими, ожидающими взглядами. Почувствовав вдруг удушающий запах гари, ускорил шаг, почти побежал к близкой улице, где начинались дома-полуземлянки с плоскими крышами. Ограды из слоистого песчаника. Возле домов — покосившиеся жердины, на которые бабы в летнюю пору насаживали глечики для просушки. А трубы из проржавелой жести. Только четыре каменных дома на весь поселок. А то все низкие, по пояс вросшие в землю, с крохотными оконцами. В некоторых дворах — заготовленные заранее могильные камни. Дерева на кресты не выпросишь, а камня сколько угодно. Запасаются им заранее, чтоб не добывать, когда слезы заливают глаза от постигшей утраты.
Шахта не свой брат.
…Катерина всю ночь не сомкнула глаз. Она прислушивалась, как тяжело дышит Пашка, как подвывает ветер в сквозной печке без заслонки, и почему-то вспомнила свекровь, маленькую старушонку, мать Силантия, у которой она прожила месяц. О происшедшем с урядником страшно было думать. Воспоминания о свекрови уже не мучили, а уводили куда-то к далекому времени. Старушонка была зла, по дому ничего не делала, а только следила за Катериной: не так капусту посекла, не так шахтерки принялась стирать, не туда повесила сушиться, не с того края пол глиняный взялась мазать. Все повторяла, шамкая беззубым ртом: «Чтоб тебе руки повсыхали» — и поднимала к глазам выцветшие от старости и непосильной работы кулаки.
Закатывалось солнце, таял день, Катерина должна была выходить к калитке и ждать возвращения мужа. «Иди, сука худая! — шипела свекровь. — Другие, которые любят своих мужьев, уже давно у ворот стоят». Катерина шла, готовясь к долгому ожиданию, потому что Силантий после смены мог с артелью и в кабак к Филимону завалиться. Пути его были известны. И не любовь гнала к калитке, а привычка, не свекровь, а поселковые обычаи.
Днем ходила сонная, потому что свекровь поднимала чуть свет: «Спишь все, подавиться б тебе блином на масленицу», — а ночью боялась, как бы не прилип к ней с ласками Силантий. Тошнота у нее подступала от запаха его пота, от того, как хватал он ее за груди и шептал провонявшим махоркой ртом: «Все едино не удержишься, захочешь… Не желаешь счас — грех не мой… жена ты мне, никуда не денешься!» Молила господа, чтоб простил он ей измену Архипу, и думала о нем, надеясь на скорое его возвращение. В снах он ей являлся мужем, отдавалась ему, бесстыдно сбрасывая с себя все, целуя его тело и радостно плача. Внезапно просыпаясь, с ужасом вскакивала и выбегала на улицу.
Свекровь разгадала их нелады с Силантием. Знойным днем, когда провожали его на войну, села возле сына, пьяно упавшего головой на руки, и заговорила: «Не оставил внучонка. Не беда, пока будешь воевать, я ее вышколю, транду распроклятую! Не тужи, сынок, никто чужой подол не подымет!..» Тогда впервые затрепетала смехом жилка на Катерининой шее: чувствовала, что приходит конец каторге, врет старушонка, меняется в жизни все, выброшены за порог все ее глупые несчастья.
Катерина отделилась. Свекровь ходила к ней поначалу часто. Потом все реже. Вместе они, правда, тужили, когда пришло известие о гибели Силантия. Одна тужила, страдая и мучаясь, другая из жалости, под строгими, пригибающими глазами соседей, теряясь от неизвестности.
Вскорости свекровь умерла.
Катерина навестила ее перед смертью. Она лежала вся в белом, выпростав слабые руки из-под лоскутного покрывала и сосредоточенно, не мигая, смотрела на приближающуюся Катерину. «Прости за-ради Христа, голубиная душа… Мой, почитай, каждый день мордовал меня… а обида к старости — как ведьма, в злость обращается. Прости, Катюша…»
С этими словами и затихла.
Катерина плакала, складывая ее руки на груди и подвязывая платком отвалившуюся челюсть. Выветрилось из памяти, как поднимались эти руки к ее глазам, как шамкал беззубый рот обидные ругательства, забылось все перед тихой смертью, угомонившей несчастную женскую душу.
Широко открытыми глазами смотрела Катерина в темноту и спрашивала себя: будет ли так всегда, чтоб обиды перерастали в мстительную жестокость, или когда-то все изменится? Помимо желания сразу же вспомнился Семен. Его душила обида, когда он удирал из Казаринки, — как же так, его, урядника, заставили бежать среди ночи! Не мог простить, обозлился…
Вспомнилось, как он зверем выскочил во двор, как прыгал из стороны в сторону, пока его не настигла пуля.
— Ох, господи… — вздохнула Катерина, поднимаясь.
Засветила лампу, прикрутила коптящий фитиль. Свет упал на давно застывшую плиту, стол с неубранной посудой — холостяк ведь Пашка, — на его сапоги и шинельку, все еще не очищенную от мела после драки с Фофой. Подумала о том, что ночь скоро кончится и надо будет выходить из дому, встречаться с людьми и говорить о вчерашнем пожаре и убитом уряднике.
Вздрогнув от холода, она набросила платок, стала возиться у плиты, чтобы растопить. Дома у себя она часто поднималась среди ночи к плите. Там все было привычным. А здесь ничего не найдешь.
