Аверкий тер щеку ладонью, тупо поглядывая на гогочущих мужиков. Затем, пряча слезу, стал ругать бестолковые «ярмонки», будто «введшие его в обман насчет народного порядка и справедливости», а потом неожиданно замолчал, потихоньку двигаясь, не надевая шапки, до самого выхода, как в церкви.
…Катерина возвращалась домой с Пашкой.
— Комиссаршей назначили? — спросил Пашка скрипуче.
— Кормить тебя, дохлого, кому-то надо?
— Добро, добро, покомандуешь!
— А мне и хочется этого! Охота испытать себя на другом деле. Никогда раньше не жила людскими заботами. А теперь вот… Или негожа, по-твоему?
— Можешь, наверное, — уклончиво ответил Пашка.
Радость ее ему не понравилась. У Пашки не было причин для радости: Вишняков обругал его «кислоокой бабой» и велел сразу же отправляться в Громки, куда начальником назначили Пшеничного, по мнению Пашки — въедливого и скучного мужика.
— У сотника коней для выезда возьмешь, — сказал Пашка. — Тебе он не откажет.
Катерина промолчала. Она понимала, что Пашка злобится. Он, как тот старик, которого на дороге придавила одышка, — сам останавливается и других возле себя придерживает.
— У Калисты давно был? — спросила она.
— С тех пор…
— Проведал бы.
— Нет желания. Да и ты заменила меня по части свиданий…
— Ладно, не шипи! На станцию пойди.
— Вишняков наказывал насчет станции?
— Пойдешь?
— Подожду, пока в твою торговую контору грузы начнут поступать.
— Еще что? — спросила она, не глядя на него и понимая, что Пашка не успокоится, пока не рассердит ее.
— Помолилась бы за упокой души Семена, — сказал он тихо. — Или уже забыла обо всем?
Катерина взглянула на него вызывающе.
— Помню, чего ж. Только ты мне не выговаривай за Семена! Молиться за упокой его души — не стану! За здравие Архипа Вишнякова — помолюсь! Пускай такие, как он, по двести годов тянут, пока всех дураков со света не сживут! В жены к нему пойду, ножки буду мыть, сон его беречь, умру за него!
Пашка закрыл глаза и поднял руки к лицу.
— Чего от света закрываешься? — зло спросила Катерина.
— Хватит того, что слышу, — хрипло ответил Пашка. — На свадьбу позовешь, может, и приду. Любопытно поглядеть, как венчаются комиссары…
Пашка запахнул шинель и пошел в сторону. Катерина поглядела ему вслед без сожаления. Утомил он ее, не хотелось его останавливать.
За легкой снежной поземкой виднелись и дворы, и дальние бараки, и старый карагач на юру, левее Благодатовки, и расплывшийся книзу башлык терриконика, и люди на широком шахтном дворе. Шахтерки их чернели па зимней белизне. Катерина заскрипела задубелыми валенками, успокоенно прислушиваясь, как повизгивает снег у нее под ногами, словно старые половицы скрипят. «Все уйдет и забудется, — думала она. — Свадьба состоится, и новоселье будет…» Радость близкая, возможная. И все же в глаза лезли убожество, бедность, страшно подумать, как продержаться до весны и устоять перед снежными бурями.
Уголь в вагоны таскали носилками. От того места, где шла погрузка, тянулась черная полоса пыли. Лица темные, словно обуглившиеся. Спины, согнутые от усталости. Голоса хриплые, возбужденные.
— Дырки покрыли заплатами. А на ося глядели?
— Чего им сделается? Смазку надо дать хорошую!
— Два месяца, почитай, простояли на отдыхе!
— Вишняков Архип нашел!
— Ежели Катерину нашел, то вагоны мудрено ли!
Катерина быстро пошла дальше, туда, где должны готовить сани для поездки в деревню. Пересуды о ней и Вишнякове не обижали, — пускай всем будет известно, что они сошлись с Архипом. Кто бы чего ни говорил, словами ничего не изменишь. Слова рвут слабое, а сильное — ласкают. Не забудешь той ночи, когда она пришла к нему. Эта ночь, украшенная кровавыми печными отсветами, беспечная и отрешенная, была необходимой в ее жизни. Катерина не стыдилась ее. Большая любовь не стыдится огласки.
В мастерской было шумно — стучали молотками, пилили, строгали. В дымном полумраке, возле закопченного, с наледью, окна Катерина увидела Франца, а дальше, возле низкого слесарного стола, — Миху и двух ребятишек Петрова, Ивана и Сашку. Франц вырубал из листов железа лопаты, а ребятишки выравнивали их молотками и очищали напильниками от ржавчины. В дальнем углу курился горн. Возле него орудовал длинными щипцами Милован. На темном лице блестели белки глаз. Заметив поставленный торцом обрубок сосны, Катерина села на него, не желая мешать работающим.
Время от времени мастерская оглашалась восклицаниями Франца и Михи:
— Махен, Миха!
— Йа, махен!
Петровы при этом почтительно поглядывали на Миху. У рыжего Сашки блестело под носом: некогда подумать о себе. Миха толкнул его в бок:
— Пазе вытиразе!
Сашка с ужасом повел на Миху глазами.
— Нос вытри! — потребовал Миха.
Сашка быстро дернул рукавом по носу. Немецкий говор его подавлял.
— Махен, Миха! — снова крикнул Франц.
— Йа, махен!..
Сашка бросился тереть щеткой заготовку, засуетился и свалил две другие заготовки па пол. Металл загремел, Сашка побледнел от испуга.
— Балда, — выругался Миха.
Слава богу, не по-немецки, а по-русски. Сашка даже огрызнулся:
— Мало ли, бывает…
