У выхода лежало десятка три готовых, синеющих от прокалки лопат. В петле из проволоки висело столько же тяпок.
— Гутен таг, фрау Катерина! — прервав работу, вскричал Франц. — Все порядке!. Можем грузить вар… как его по-русски?
— По-русски, — отозвался Миха, сдвинув едва заметные полоски бровей, — вар есть товар!
— Гут, гут, Миха! — похвалил Франц.
Миха кивнул головой. Петровы ребята, угнетенные его превосходством, подавленно потупились. Катерина подумала: хорошо, что Миха привел их в мастерскую. Не сидят дома, не ждут загнанно, когда явится отец и спьяна примется драть за уши.
Жизнь-то ребячья на шахте не очень ласкова, да и гладят-то ребят не мягкими, а жесткими ладонями в окаменевших мозолях.
— Выедем завтра на рассвете, — объявила Катерина, обращаясь к Францу и ребятам. — Пускай тут все лежит, мы сами погрузим.
— Выполняем приказ Вишнякоф, — блестя очками, сказал Франц. — Не сазадош Кодаи, а Вишнякоф! — повторил он, считая это очень важным.
Франц говорил о приказе с уважением, не допуская того, что он не может быть выполнен. Катерина горделиво вскинула голову и усмехнулась. Она только теперь поняла, что у нее, как у тех ребят Петрова, что-то удивительно круто изменилось в жизни. Франц это понимает: виду не подавал, что знал ее прачкой, сдавал белье и никогда не говорил с ней о шахтной работе.
— Счастливо вам оставаться! — попрощалась Катерина и вышла из мастерской.
В лицо после угарного чада пьяняще ударило свежим воздухом. Всюду было знакомое — потемневшие горбыли худых шахтных сараев, проржавелый хлам во дворе, шаркающие отяжелевшими ногами шахтеры, почерневшие от угольной пыли рамы в окнах управленческого дома, похоронная чернота утрамбованных заштыбленными подошвами тропинок. А на душе было бодро, спокойно и весело.
Вот и всадник проскакал, — кто бы это мог быть? Он тоже, наверное, не со злом, а с добром в Казаринку. Настанет время, когда каждый день по десятку будет приезжать таких всадников. Кончается прежнее: дует метель, метет, ставит сугробы поплотнее один к одному, ветер рвет тишину и громыхает где-то оторванной доской, как сторож колотушкой, — никого не жди, согревай душу своим теплом, никому другому ее не согреть.
Всадник, наверное, к Вишнякову, — мало ли теперь дел у Архипа? Скакал издалека — от разгоряченного коня валит пар. Спешил, наверное, не боясь надвигающейся ночи.
Катерина пошла к управленческому дому, помогать бабам шить мешки.
Всадник осадил коня возле коновязи, ловко соскочил, приладил на шею коню торбу с овсом. «Ничего, умеет», — одобрительно следил Вишняков. По плохо гнущимся ногам и напряженной, развалистой походке определил, что всадник давно не вставал с седла. Башлык опушен инеем, усы и борода белые.
— Никак Трифелов? — спросил Вишняков, узнав дебальцевского комиссара. — Украсило тебя!
— Любого в такую погоду украсит!
На ходу пожал протянутую руку и вошел в дом.
— Затишок у вас, — сказал Трифелов, стягивая башлык и обирая ледышки с бороды.
Усы и борода у него для солидности: годами молодой, тоже, видимо, наряжался для того, чтоб быть заметнее. Но не так наряжался, как Сутолов, — тот скрипел ремнями и устрашающе, — а красивее, наряднее. Так и должно быть: разного роду-племени — Трифелов из учительской семьи и сам учитель, а Сутолов из «нижних чинов». Роднило их только что-то внешнее, а в остальном люди разные. В серых глазах Трифелова, однако, тоже блеск, способный стереть улыбку с любой неуместно развеселившейся морды.
— Передавали мне, что собираешься к нам, — заметил Вишняков.
— Встречал Сутолова на Лесной — ему и говорил о приезде. Чего вы тут не ладите? — спросил он как будто без особого интереса, стряхивая снег с башлыка.
— Слухи, — покачал головой Вишняков. — Бывает, конечно, постоим кочетами, перьями пошевелим, на том и кончается. Делить нам нечего. Склады сгорели — в поселке голодно.
— Случается, после пожара виновников ищут, — сказал Трифелов, показывая, что с положением знаком.
Вишняков поймал его едкий, умный взгляд.
— На одном участке фронта, коим ты командуешь, замечен непорядок? — спросил Вишняков, ожидая неприятного объяснения. — Сторожевое охранение оказалось жидким — один дед с колотушкой. А у тебя в Дебальцеве — крыса не проскочит?
Трифелов уловил иронию, перевел на другое:
— Перебежчики сообщают, будто Каледин перемещает войска на Верхний Дон, — может, по Харькову готовится ударить. А немцы в Бресте ведут себя так, словно штабы договорились об общем наступлении.
— Позволь и мне о слухах, — заметил Вишняков. — Говорят, ты против подписания мира в Бресте?
— Зачем же тебе пользоваться слухами? — мирно ответил Трифелов. — Я действительно не решил еще, как относиться к переговорам в Бресте. Сложно очень, да и не нашего ума дело. У нас своих забот хватит.
На стенку падала тень от его фигуры, похожая па килевой парус. Вишняков почему-то вспомнил рыбачью пору, как на шхуне ждали попутного ветра. «Что-то и теперь держится непривычный штиль. Не запутался ли комиссар? Уму его будто все подвластно…»
— Большевики Донбасса должны быть едины, — сказал Вишняков.
— Так и будет.
