И она добавила слово, которое я от нее не слышал даже в самые страстные минуты. Полицай, подсигивая от нетерпения, отшвырнул винтарь и принялся расстегивать шинелку. Пора! Я протянул руки, сдавил его голову с висков и резко повернул вправо. Раздался хруст шейных позвонков. Туша фашистского пособника сразу обмякла. Я по-прежнему удерживал тело полицая в вертикальном положении, хотя тот и был тяжел, как боров. Фройляйн Зунд догадалась, что нужно делать и принялась спешно раздевать не состоявшегося е*аря.
Когда к первому трупу, плавающему в подвале, присоединился второй, я напялил на себя шинель и кепарь убитого, которые все еще хранили его тепло. Переодевшись, я подхватил винтовку и выбрался из башни, за пределами которой меня поджидала любовница. Она выскочила наружу, едва расстегнув на мертвеце несколько пуговиц. Неужели Марта такая мнительная или это лишь продолжение спектакля? Червячок сомнения за последние часы поутих, но все еще порой поднимал рогатую головку. Тьфу ты!
— Спасибо, милая! — тихо сказал я.
— Поспеши занять пост на площадке хвостового вагона, — пробурчала та и пошла прочь, но сделав несколько шагов, бросилась обратно, повисла у меня на шее. — Будь осторожен, любимый! Я буду тебя очень-очень ждать!
И оставив на щеке след напомаженных губ, она умчалась в сгущающуюся темноту. Закинув винтовку на плечо, я зашагал к длинной веренице вагонов. Состав пока стоял, но «овечку» уже отцепили. Я вскарабкался на площадку заднего вагона, изобразив скучающего охранника. В боковом кармане полицайской шинели обнаружилось что-то плоское и твердое. Вытащив, я понял, что это фляжка. Встряхнул. Булькает. Отвинтил колпачок, понюхал. Шнапс. Видать, покойник запасся на долгую дорогу. Ну что ж, пусть он горит в аду!
Пока я принюхивался, пробовал, потом — отхлебывал, эшелон дернулся. Да так, что я едва не свалился с площадки. Завинтил колпачок, выглянул, пытаясь разглядеть в ночной мгле, что происходит в голове состава. Да, похоже, прицепили магистральный локомотив. Клубы пара белесыми призраками расплывались над рельсами. Красный огонек семафора сменился зеленым. Паровоз пронзительно засвистел. Эшелон снова передернуло, будто от омерзения и — чух-чух-чух — он неторопливо пополз в направлении Прибалтики.
Стоя на продуваемой всеми ветрами площадке, я ждал, когда последние строения Пскова и пригорода останутся позади. Затем полез на крышу теплушки. Эшелон шел не быстро, но бежать по мокрой крыше вагона, который мотается из стороны в сторону, да еще в кромешной темноте — то еще занятие. Как же мне не хватало моих старых надежных берц! Ладно, добежал. Сразу спускаться на сцепку не стал. Лег ничком, вглядываясь в темноту. Важно было не пропустить сигнал Кузьмы.
Вот! Мигает! Три вспышки, пауза. Еще три. Это Михалыч дает знать, что пора отцеплять теплушку. Я свесил ноги, потом — нижнюю половину тела — назовем это так — вцепился в край крыши и повис уже всем телом, нащупывая буферное устройство, на котором можно было более менее надежно стоять. Нащупал. Встал. Теперь надо было присесть на корточки, дождаться когда цепи двухзвенки чуть ослабнут, чтобы сдернуть их с крюков — одну за другой.
Вагоны то сходились, то расходились, стукаясь тарелками буферов. Нужно было поймать момент. Наконец, я снял одну цепь. Потом, после нескольких безуспешных попыток, второй. Шланги пневматических тормозов расцепить было куда проще, и вскоре ничто больше не удерживало «золотой» вагон в эшелоне. Некоторое время он еще по инерции катил следом, но вскоре остановился. Стуча колесами, состав скрылся за поворотом. Я спрыгнул на насыпь, подошел к дверям и принялся сбивать замок прикладом полицайского винтаря.
Послышалось характерное тарахтение мотора «лоханки». Еле заметный свет, вырывающийся из узких полосок, свободных от краски на стеклах фар ложился на кусты, что росли вдоль извилистого проселка в полосе отчуждения. Поравнявшись с вагоном, кюбель остановился. Мотор заглох. Вскоре захрустел щебень под тяжелыми шагами. Это был Михалыч. Ну вдвоем мы управимся скорее. Молча пожав мне руку, он отобрал у меня винтовку и саданул прикладом по замку с такой силой, что тот отлетел в сторону.
Вдвоем мы сдвинули дверь. Я запрыгнул в теплушку. Кузьма передал мне фонарик. Посветив им, я обнаружил штабель ящиков одинакового размера. Со слов Киппа я знал, что все они пронумерованы. Золото находилось в пятом, восьмом, тринадцатом, двадцать первом и тридцать третьем. Проклятые фрицы с их шизофренической тягой к порядку, составили ящики строго по номерам. Первые находились в нижнем ярусе, а последние — в верхнем.
