Массивная чугунная плита оказалась заперта на врезной замок. Михалыч нашел ключ, отпер люк, под которым оказалось небольшое пространство, где оказалось достаточно места, чтобы уложить нашу добычу. Заперев люк, напарник протянул тяжелый кованый ключ мне. Мы выбрались из подвала через пролом, снова закидав его досками, погрузились в «лоханку» и потрюхали в направлении города. Ночь подходила к полуночи. Я понимал, что до окончания комендантского часа в город лучше не соваться.
— Откуда ты знаешь про этот тайник в церковном подвале? — спросил я, чтобы отвлечься от мыслей о сожженных заживо сельчанах.
— В служках я был у здешнего попа, — проворчал Кузьма. — До революции еще… Пел на клиросе…
— Так это твоя деревня?
— Была когда-то… — нехотя ответил он. — В семнадцатом, как батьку на империалистической убили, а матка от тифа померла, я в Питер ушел пешком, работенку искать…
Мы заночевали в лесу. На рассвете лес окутала пронизывающая до костей сырость, а разжигать костер сейчас было бы неосмотрительно. Оказалось, что сожительница снабдила Михалыча тормозком. Уж не знаю, она ли присовокупила к нему фляжку с первачом, или это самого Кузьмы инициатива, но самогон неплохо пошел под чернушку и сало с луком. В путь мы тронулись, когда солнце взошло высоко. Не доезжая с километр до первого блок-поста, напарник остановил кюбель.
— Мне соваться к фрицам, сам понимаешь, не с руки, — сказал он. — Так что я пешочком, окольным путем доберусь до милой.
— Золотишко прихватишь? — спросил я.
— Тока — не в ящике… В сидор сложу…
— Давай, только не забудь, завтра, к часу ночи ты мне нужен.
— Не забуду, командир!
Я открыл ящик, перекидал в заплечный мешок Михалыча слитки, прихватив с собой пару — один для Ганса, а второй… На всякий пожарный. Пожал руку своему преданному бойцу и другу, и тот нырнул в чащу. Пересев за руль, я покатил к блок-посту. Рискованно, особенно с учетом крушения эшелона, но кюбельваген окольным путем, незаметно в городскую черту не загонишь, а эта «лоханка» мне еще нужна. Увидев меня, солдат поднял руку и указал на обочину. Ни дать ни взять — гаишник из моей первой жизни.
Полицайский прикид и винтарь я давно уже выбросил. Не было у меня в запасе подходящей ксивы. Зато имелось кое-что покруче. Эти корочки я светил не часто. Ксива хорошая, по крайней мере бланк и печати настоящие, не придерешься, но серьезной проверки не выдержит. А вот замазать глаза жандармам — может. А то, что на блок-посту маялись жандармы было видно издалека. Нагрудные медные щитки горели на солнце. Само собой, я подчинился требованию фельдфебеля полевой жандармерии.
Притормозив в нескольких шагах от мотоцикла, приткнувшегося возле жерди, с фанерным щитом, на котором по-немецки было написано: «ПАРТИЗАНСКАЯ УГРОЗА ВПЕРЕДИ. ЕДИНИЧНЫЙ ТРАНСПОРТ СТОП! ОРУЖИЕ ДЕРЖАТЬ НАГОТОВЕ». Оружия, не считая заточки, при мне не было, а свой режик я вытаскивать не стал. У меня для фрицев была заготовлена легенда, не предусматривающая открытого ношения оружия. А ксива эту легенду подтверждала. Ее-то я и вынул из кармана пальто.
— Вы ничего подозрительного не видели, герр Штирлиц? — спросил жандарм, возвращая мне документы.
Да, я понимаю, что нахальство брать себе псевдонимом немецкую фамилию легендарного Максима Максимовича Исаева, но ведь никто еще в этой эпохе не смотрел «Семнадцать мгновений весны», так что такая слабость простительна.
— Ни души, фельдфебель, — откликнулся я и наивно поинтересовался: — Что-нибудь произошло?
— Партизаны подорвали эшелон, — ответил тот, хотя и не был обязан, но, видимо, считал, что спецсотрудник группы «А» службы безопасности имеет соответствующий допуск.
— И серьезный ущерб нанесли?
— Говорят, танковую бригаду под откос пустили! — понизив голос и выпучив глаза, поделился слухом жандарм.
— Это все красная пропаганда, фельдфебель, — надменно произнес я. — Уверен, что в эшелоне не было ничего серьезного, но это не означает, что можно утратить бдительность и распространять панические слухи!
Жандарм, а было ему на вид не больше двадцати пяти, побледнел, вскинул руку в нацистском приветствии и раздраженно приказал подчиненному пропустить мою «лоханку». До дома Сухомлинского я добрался благополучно. Сразу залез в ванную и завалился спать. Тем более, что Марта уже отбыла на службу. Я проспал весь день, пропустив важнейшее событие — приезд нового коменданта. Его предшественник попытался организовать торжественную встречу с речами и знаменами, но сбить с панталыку фон Штернхоффера ему не удалось.
Крушение воинского эшелона куда красноречивее свидетельствовало о том, какие порядки царили в Плескау при прежней администрации, нежели любые отчеты. Старого коменданта немедленно арестовали и гестаповские костоломы приняли выбивать из него показания за сколько сребреников он продал Фатерланд американским евреям и красным? Все это я узнал у Глаши, которая, как и любая служанка, охотно собирала и распространяла самые невероятные сплетни.
