Железная птица была больше, чем Ун себе представлял: два раана могли бы встать друг другу на плечи и все равно не достали бы до ее покатой спины. Нос был заостренным, хищным, узкий хвост слегка загибался вверх, как и кончики крыльев, не таких и больших, но удивительно подходящих машине. Подходили ей и цвета, белый и серый и синий, и пусть краска была явно старой и кое-где облупилось, это придавало птице лишь более боевой и решительный вид. Вокруг нее суетились с десяток солдат, все в темно-зеленой полевой форме, они затаскивали ящики в открытое брюхо, но их муравьиная толкотня не делала птицу мертвой, напротив, лишь подчеркивала ее величественное спокойствие и опасность.
От этой прекрасной машины не хотелось отрывать взгляд, но «Вепрь» повернул, останавливаясь, перед Уном снова оказался лес, и эта резкая смена белого зеленым вырвала его из восторженного оцепенения.
– Потрясающе, – прошептал он, и слова его заглушил хлопок. Полусорен вышел из автомобиля первым, быстро зашагал в сторону площадки, и это вызвало неясную, нелепую ревность. Не хотелось, чтобы он приблизился к такой красоте первым. Не хотелось, чтобы он вообще к ней приближался.
‑ Я дождусь вашего отлета, ‑ сказал Варран.
‑ Да, да...
Ун схватил мешок, выскочил наружу и поспешил за полусореном. Восторг его отпустил, мир перестал состоять из одной только птицы, и он видел теперь и длинный здания без окон, должно быть, склады, утопающие в густом кустарнике, и тяжелый шлагбаум, в который упиралась подъездная дорога. Здесь полусорена остановил солдат. Ун назвал бы его рааном, но белая полоса на левом рукаве не позволяла ошибиться: это тоже был полураан, пусть и родившийся без признаков чужой крови. Ун не помнил, когда и где видел такое в последний раз, но стоило привыкать. Настоящих раанов на юге было мало.
–... Вот! Это господин Ун, я сопровождаю его к майору, и он будет недоволен, если мы теперь опоздаем из-за вас, – сказал полусорен и кивнул. – Идемте, господин Ун. Я вас представлю.
Солдат посмотрел с подозрением, но не стал мешать, и они обошли шлагбаум. Когда Ун ступил на плиты, все происходящее стало ощущаться настоящим.
«Я здесь! Я и правда здесь!».
Недалеко от машины, прямо под затертым, уже нечитаемым номером, и эмблемой, выведенной красной краской, силуэтом не то волка, не то собаки, стоял майор. Его Ун заметил сразу, даже не приглядываясь к пагонам. Пусть офицер и носил обычную полевую форму, выцветшую от солнца, ему все равно не удалось бы спрятаться среди своих солдат. Он был немолод, из-под кепки выглядывали коротко стриженные побелевшие волосы, но выдавало его совсем другое: прямая спина, холодное уверенное спокойствие, неторопливость, с которыми он указывал то на один, то на другой ящик рукой, покрытой крупными пятнами. Нет, у него было куда больше общего с железной птицей, чем с собственными солдатами.
Когда между ними осталось шагов восемь, майор повернул голову, и у Уна волосы зашевелились на затылке от его тяжелого, но пронзительного взгляда. Только у одного раана он видел такой взгляд, и хорошо помнил, что он значил. Лишь когда стало ясно, что майор Виц смотрит не на него, а на полусорена, Ун снова смог дышать полной грудью. Полусорен же словно ничего и не заметил.
‑ Господин майор!
Пятно над правым глазом офицера медленно начало спускаться к переносице, дробясь глубокими морщинами:
‑ Ты! – громко сказал он, и голос его проскрипел ломающимся, хриплым железом. – Я сказал, что не желаю тебя видеть.
– Никак не мог оставить вашего нового рекрута! – мальчишка даже не вздрогнул. ‑ И я бы все-таки хотел еще раз попросить вас принять...
– Когда твой хозяин устроит мне аудиенцию в Совете, я тебя даже в жопу поцелую, выродок, а сейчас ты уберешься отсюда, – рявкнул майор, и взгляд его устремился на Уна. – Ты. Значит, это тебя посадили мне на шею? Ну и запашок...
Ун торопливо вытянулся.
– Я прибыл...
–Ты часом не умираешь?
Майор оглядел его с головы до ног за какую-то короткую секунду, но Уну показалось, что его разобрали по частям и собрали обратно, и что этот раан теперь знает о нем все и даже то, чего сам Ун о себе не знает. Он начал верить, что и правда смертельно болен, и с новой силой прочувствовал собственные изъяны: и что тело все еще слишком худое, ломкое, старая одежда висит на нем, как будто снята с чужого плеча, и что лицо совсем обрезалось, отчего глаза казались одновременно и слишком большими, и слишком запавшими, и что пятна побледнели.
– Я был болен, но выздоровел... – Ун говорил правду и чувствовал себя лжецом.
– И теперь решил послужить на границе, ‑ по ровному тону невозможно было понять, насмехается ли офицер или просто констатирует факт.
– Я служил в охране зверинца, господин майор. Но да, я написал прошение о переводе на юг, потому что только здесь можно по-настоящему доказать...
– Знаю я все, – показалось ли, или майор на какое-то мгновение закатил глаза? ‑ Тебе передали письмо для меня?
– Да, тут документы о переводе, у меня есть еще рекомендации моего сержанта и письмо господина Ирн-шина... Вот... Минуту...
