Проводник стоял на подножке и сочувственно улыбался, умело делая вид, что ничего не швырял, а все произошедшее – лишь досадная случайность. Ун постарался ответить совершенным безразличием, притвориться, что, и правда, ничего такого не случилось, но пока наклонялся за старым походным мешком и отряхивал его, все сильнее и сильнее чувствовал, как подрагивает челюсть.
С проводником они не поладили с самого начала. Этому лопоухому выскочке, этой пародии на раана, видите ли, не нравилось, когда в вагоне курили. Да что он знал! Его не раздирали по ночам липкие, мерзкие кошмары, не будил собственный крик и дурные, жалкие слезы. Курить листья серого дерева в таком положении ‑ сущая мелочь. Любой другой уже давно перешел бы на кору, а то и на настойку корня ‑ и пил бы ее, не просыхая. Потому что когда постоянно видишь это полосатое…
«Нет. Не думать об этом. Я все прекратил, я все исправил, я поступил правильно», – Ун повторил это про себя трижды и выпрямился, закидывая мешок за спину. Самодовольное лицо проводника вытянулось, глаза опасливо сощурились, он пробормотал: «Хорошего вам денечка», – попятился и захлопнул дверь вагона.
«Куда это ты? Мы с тобой..» – Ун оборвал мысль, не дав ей переродиться в слова, посмотрел на собственные сжатые кулаки, точно они принадлежали кому-то другому, и только тогда почувствовал, что тело его напряжено, готово к рывку, и в груди все сильнее разгорается досада от упущенной драки. «Нет-нет-нет», – он торопливо сунул руки в карманы брюк, шумно выдохнул и еще раз повторил обещание, которое дал самому себе в госпитале. Больше никаких ошибок. Никаких глупостей. Никаких необдуманных поступков.
Нельзя все испортить. Попасть сюда, на самую южную окраину Империи, было не так-то и просто. Ун думал, что хватит одного прошения о переводе в боевые пограничные отряды – в конце концов не так-то много раанов рвались в эту дикость, где к тому же могли еще и убить. Но ему отказали. Отказали дважды, без объяснений...
Плечи Уна дернулись. Он понял, что стоит и не мигая смотрит на дверь вагона, что пересчитал уже все двенадцать заклепок под ручкой и принялся за глубокие царапины на синей потрескавшейся краске.
«Стою тут как сумасшедший».
Все-таки с куревом надо было завязывать, , и не из-за дурного, привязчивого запаха. Листья стали попадаться какие-то неправильные. Поначалу хватало одной самокрутки, чтобы успокоить встревоженный разум, потом потребовалось уже две, и даже три. В последние же пару недель он слишком часто начал замечать за собой то растерянность и забывчивость, то беспричинное желание сорваться с места и побежать. Да, с листьями точно что-то не так – не подмешивают ли к ним какую-нибудь пыль в аптеках?
«Сегодня выкурю последнюю перед сном и все», – решил Ун. Тем более майор Виц, если верить всему, что о нем говорили, был кем угодно, но точно не капитаном Нотом и не терпел в своих рядах никаких беспорядков.
Ун не хотел, но заставил себя медленно обернуться, приготовившись встретить удивленные и настороженные взгляды окружающих, но площадка перед тесным, тянущимся к земле зданием вокзала была почти пуста: только пара норнов, нагруженных чемоданами, разговаривали с солдатом из пограничных отрядов, да серошкурый в рабочем линялом комбинезоне, медленно сметал в кучу пыль и мелкий сор. Похоже, почти все пассажиры сошли с поезда прошлым вечером, в последнем южном поселении, которое еще можно было назвать маленьким городом, а не большой деревней.
Не надо было обладать богатым воображением, чтобы представить, какая тоска начиналась за зеленой оградой вокзала. Тесные улицы, подбитые со всех сторон стенами непролазного южного леса, грязные лавки с россыпью залежалых фруктов, над которыми и днем, и ночью мечутся опьяненные от забродившего сока пчелы и мухи. А еще норны. Как те двое с чемоданами, вполне довольные своей жизнью в этой дыре, ничего больше не знавшие и не желавшие ни о чем знать.
Утешало только одно, в этом поселке с хрипящим, неприятным названием Хребет, он пробудет не больше пары часов – штаб майора Вица находился где-то в лесах.
Ун посмотрел в высокое синее небо и улыбнулся. «Надо сейчас заранее достать бумаги о переводе...» Ради них ему пришлось написать четыре, нет, не прошения и даже не просьбы, а мольбы к господину Ирн-шину. Пришлось унижаться, упрашивать, чтобы ему позволили перейти на службу в настоящую боевую часть, бесконечно ждать ответа, снова и снова получать «заботливые» и «взволнованные» отписки и отговорки.
Но оно того стоило. В конце концов, он здесь. На юге, на границе, где Империю и ближайшие островные крепости дикарей разделяло лишь море. Не было второго такого места, где ему бы представился шанс кровью и потом, в настоящем бою, отмыться от собственного позора. Здесь он докажет самому себе, что достоин вернуться домой. Здесь он получит право смотреть в глаза честным раанам и не чувствовать себя как не пойманный, но измаранный с ног до головы в мерзости преступник и...
– Простите, вы господин Ун?
