‑ Ты согласен? – повторила она громче. – Ты займешь место девочки?
‑ Да, ‑ сказал Ун, сбросил ее руку с плеча и подумал: «Если когда-нибудь все же увижу твоего бога, то плюну в его выколотые глаза».
Ведьма уставилась в потолок.
‑ Я свидетельствую перед вами, Повелитель! Этот обмен доброволен! Эта душа ваша. И никто, ни раанские боги, ни боги богов, не посмеют потребовать ее в час перехода.
Она замолчала и слегка поклонилась ему.
‑ Все? – удивился Ун.
‑ А что ты ожидал?
‑ Я думал, ваши древние обряды попышнее.
‑ Когда-то они были пышнее, но времена меняются, а с ними и обряды. Только боги вечны. Остальное не имеет значения.
Ун не стал спорить, да и не смог бы. Никкана налетела на него – уже второй раз за день, обняла, рыдая и приговаривая: «Как же так! Как же так!» ‑ словно произошло нечто, чему она никак не могла помешать. Но, наконец, норнка успокоилась, широко и счастливо заулыбалась и объявила об ужине. Ун посмотрел на Варрана, потом на его старшую сестру, на ее мужа и во всех трех парах глаз увидел одно и то же – неподдельную и совершенно беспричинную жалость. Наверное, с такой же жалостью он когда-то давно, много-много лет назад, смотрел на уродливого детеныша полосатой, желая помочь ему, но внутренне понимая, что тот обречен. Тогда отец в первый и последний раз ударил его.
«И правильно сделал, только надо было бить сильнее. Тогда бы я не... я не...». Уну стало тошно, он сказал, что не голоден, и ушел наверх. Кое-как отмывшись в холодной воде от следов отвратительного дня, он завалился под одеяло, уверенный, что уснет, как только голова коснется подушки, и ошибся: сон все не шел.
«Раз Никкана в таком долгу передо мной, надо попросить у нее еще настойки», ‑ Ун подумал об этом с легкой иронией, и тут же почувствовал брезгливое презрение к самому себе. Если так пойдет и дальше, то скоро он без этой горькой дряни совершенно разучится засыпать, а потом и жить. Как случилось с листьями серого дерева. Да и так ли помогала настойка? Криков после нее, может, и не было, но сны никуда не делись.
Ун лежал, глядел в темный потолок и слушал звуки пира, доносящиеся снизу: норны пели, хрипло звякали струны, иногда кружки и ложки ритмично стучали о стол. И весь этот нестройный оркестр злил его. Он не хотел, чтобы они тосковали. Но откуда взялась вся эта радость?
«Вы пируете, ‑ думал он, ‑ а Нотта умирает. И умрет, не сегодня, так завтра. И никакие обряды тут не помогут». Онирадовались сказке, в которую им так сильно хотелось верить. Ун же хорошо знал, что после смерти всех ждет одно: небытие и черви.
«И мухи».
Ун подумал о сломанном полосатом, о колючей черепашке, который лежал и медленно умирал, пока его собратья продолжали жить своей уродливой животной жизнью. Тот полосатый страдал долго, но в конце концов раздался выстрел. Ун держал винтовку крепко, утопая в облаке мух. Эти мелкие зеленовато-черные твари были повсюду, они кружили вокруг, забивались в нос и в уши, лезли в глаза, жужжание их становилось невыносимо громким. А потом она обняла его, целуя, совсем не замечая мух, и он сам перестал их замечать, снова начал теряться, снова забыл оттолкнуть ее и проснулся, когда было уже слишком поздно.
Глаза щипало, темнота полнилась дурманом и тишиной. Голову заполнял приятный туман, который, тем не менее, не смог в этот раз отогнать кошмар. «Покурить бы», ‑ подумал Ун, потянулся к тумбочке, но на привычном месте не оказалось ничего, кроме пустоты. Он раздраженно вздохнул, пытаясь вспомнить, куда положил свои запасы, перевернулся на другой бок и замер. На краю кровати, на расстоянии вытянутой руки от него, сидел и смотрел горящим красным глазом какой-то здоровенный зверь.
‑ А ты и правда кричишь.
Ун моргнул несколько раз, сгоняя остатки сна, отполз назад и сел, давя нервный смех. Это был не просто дикий зверь, влезший в окно, все оказалось гораздо хуже, это была Око. Она сидела, утопая в потоках длинных волос, одной рукой обхватывала голые колени, другой держала тлеющую самокрутку, позволяя тонкой струйке дыма обмывать ее лицо.
‑ Что ты тут делаешь? – спросил Ун. – Я думал, тебе надо возвращаться назад, в леса. Кормить твоего бога.
‑ Святилище нашего Господина всюду, где я могу приносить ему жертву. И этот дом не хуже прочих мест. Тем более добрая хозяйка позволила мне гостить под ее крышей столько, сколько мне захочется.
«Это она зря», ‑ подумал Ун, а вслух сказал, протирая лицо от пота:
‑ Ее право. Но под этой крышей много комнат, иди и найди себе другую.
‑ Мне нравится эта. И я вольна оставаться там, где хочу.
