«И это судило меня за любовницу? Забавно», – сказал отец-великан и засмеялся голосом капитана. «Я был пьян! – попытался оправдаться Ун, и только разозлился еще сильнее, чувствуя все мелочность и нелепость своих слов. – Это она... Я бы... Да я бы никогда...» Надо ей пригрозить. Чтобы держалась подальше. Чтобы больше не смела к нему приближаться!
– Ун.
Ун вздрогнул и замер, как загнанная котом мышь. Хромая выглянула из-за угла, нерешительно проковыляла к нему, отдала кепку и строго покачала головой, а потом быстро и аккуратно застегнула все пуговицы на его рубашке и поправила воротник.
«Я оступился, – подумал Ун и заверил себя: – но больше такого не повторится».
Полосатые были похожи на разумных, особенно на серошкурых соренов. На полосатых упражнялись студенты-хирурги в столичном медицинском университете. Полосатых можно было даже назвать родственным видом. Ун подумал обо всем этом и поморщился, борясь с подступившим к горлу комом.
Наверное, такими оправданиями и успокаивали себя патрульные, бегавшие в зверинец по ночам: они притворялись, что ничего страшного не происходит, пошучивали друг над другом, не находя смелости остаться один на один с собственным позором.
Напившись во время праздничного ужина, Ун высказал своим товарищам многое из того, что так тщательно скрывал. Сам он ничего не запомнил, но Карапуз очень подробно, почти дословно, пересказал всю его обличительную речь. И повторяя страшные обвинения, граничащие с оскорблением, обвинения, из-за которых любой уважающий себя раан должен был вспомнить о старомодном обычае поединка, Карапуз смеялся. И остальные тоже. Прошло уже больше месяца, но Ун все никак не мог забыть тот их почти истерический хохот.
«Я не стану как они», – мрачно подумал Ун. Не будет дешевых оправданий, он не начнет притворяться, будто ничего не происходит, тем более не будет гордиться и бахвалиться собственным падением.
Хромая протянула ему половину пирога, Ун отмахнулся:
– Не хочу.
Да, самое главное – не стать как все они и не начать выдумывать красивые причины, тогда у него еще может остаться какая-то надежда сохранить хотя бы и ошметки достоинства.
Хромая отряхнула руки от крошек, полезла через Уна к стене, и ему пришлось подвинуться. Она долго копалась в мешочке, подвешенном под низкой крышей, наконец, достала оттуда несколько газетных вырезок и устроилась под боком у Уна, упершись острым подбородком в его плечо.
– Расскажи, – попросила она и показала первую фотографию, на которой пожарная команда тушила охваченный пламенем дом. Ун поморщился. Язык полосатых был примитивен, в нем порой не хватало слов для самых простых вещей, что уж говорить о жизни бескрайней Империи? Постоянно приходилось жонглировать понятиями из звериной и раанской речи, тратя время еще и на их объяснение, но Хромая любила слушать истории, и отказать ей было сложно.
– Это... – сказал Ун, – есть у нас такие патрули...
Он рассказал ей о пожарных отрядах и о том, как в одном далеком городе сгорел целый район, который для понятности пришлось назвать большим квадратом. Детские воспоминания о Благословении Императора затерлись, потускнели, но зарево, обжегшее край ночного неба, невозможно было забыть. Тогда он наблюдал красно-желтые всполохи, высунувшись в окно своей спальни. Как же давно это было.
– И там все умерли? – спросила Хромая встревожено и приподнялась на локте.
– А? По-моему, никто не умер. Или, может, только несколько.
Он мало что помнил о тех событиях, предшествовавших раскрытию соренского заговора, да и кто считал этих серошкурых? Тем более, когда из-за них опасность нависла над целым городом.
– Нет, точно никто не умер.
Хромая вновь улеглась ему на плечо, зевнула и принялась рассказывать, что и в зверинце был пожар, но загоревшееся логово потушить не смогли.
– И остались только угли, – закончила она свою историю. Ун не удивился. Если бы не столичные проверки, то капитан позволил бы всему здесь или сгореть, или в конец развалиться.
Он представил себе, как горел бы вот этот небольшой сарайчик с рядами и рядами узоров на дощатых стенах, которые Хромая процарапывала камнем, тратя на каждый уйму времени. Весь ее труд бы пропал даром за пару-тройку минут. Хотя он и так пропадет. Влага, мхи и какие-нибудь насекомые в конце концов сточат все это в ничто. И зачем только тратить столько сил?
Ун заметил, что справа от двери появился новый ряд странных значков, указал на них, вспоминая, как там будет слово «значит», но Хромая отогнала от него назойливую муху, боднула носом в щеку, потягиваясь, и передала вторую фотографию.
От одного взгляда на панораму проспекта ее величества императрицы Аты, увешенного флагами и украшенного цветочными гирляндами, сжалось сердце. Ун много раз видел фотографии Столицы, но только теперь, окруженный совершенной дикостью, павший так низко, как только мог пасть раан, почувствовал острую, неизбывную тоску. Посмеет ли он когда-нибудь вернуться туда? Хватит ли ему на это наглости? Лицемерия?
