Ун не был столь уверен, но потом вспомнил полосатого, которого попыталась спрятать Сан, и вспомнил месиво, оставшееся от его морды, и понял, что сержант прав. Никто из этих зверей, нежно любящих свое потомство, не пойдет против раанов.
– Господин сержант, разрешите задать еще один вопрос.
– Спрашивай.
– Почему вы решили передать мне это дело? Устали?
Сержант пожал плечами, нахмурился, чуть отвернул голову, словно рассматривал что-то в стороне:
– В смысле, устал?
– Ну, – Ун растерялся, – вопят они так... жалобно.
– А, ты об этом. Знаешь, суки тоже страшно скулят, когда забираешь щенков. Но не держать же их вечно стаями? У меня были свои причины, и я теперь спокоен. Вижу, что ты справишься. К тебе они привыкли.
Уну не понравилось, как прозвучало это «к тебе они привыкли». Что за намек? Руки чуть похолодели, он затаил дыхание, ожидая, что еще добавит сержант к этому своему «к тебе они привыкли», но тот ничего больше не сказал.
Ждать им пришлось долго. Ун успел сбегать за обедом для себя и сержанта, поесть и снова проголодаться, солнце тем временем начало опускаться к стене. На все его вопросы и беспокойство старший, дремавший на складном табурете и надвинувший козырек кепки на лицо, только качал головой:
– Дай им время. Они придут.
И опыт не подвел сержанта. Полосатые пришли, пусть и гораздо позже, чем было обговорена, когда небо уже начало линять в вечерний бледно-розовый цвет. Проводить детенышей собрались не только матери и отцы, но, кажется, и все соседи, и все, кому было не все равно – голов тридцать зверья. И хотя никто из них не угрожал и не скалил зубы, невозможно было отделаться от липкого ожидания беды, как при встрече со стаей бродячих собак.
«У них нет чувства товарищества, – напомнил себе Ун, – они трусливы, они не держатся друг за друга». Тот полосатый – колючая черепашка – так бы и умер, не увидев никого из своих собратьев перед смертью, если бы не Хромая.
Нет, они не станут драться за детенышей. Лиса бросит свой выводок на милость охотника – ведь ее гибель в бесполезной схватке будет равна и их гибели тоже. И ужасаться тут было нечему – природы всегда отличалась жестокой практичностью, которую разумному существу сложно понять.
Сержант, совершенно без страха, шагнул к толпе и заговорил с ними, как будто рассказывал родителям учеников о скором школьном походе в лес. Все слушали, матери поскуливали, а детеныши – они оказались совсем маленькими, старшему из пятерки было не больше семи зим – цеплялись за их юбки. Можно было сделать все куда быстрее, но сержант не изменял себе. Он говорил, и говорил, и говорил – и остановил свою речь лишь для того, чтобы повернуться к Уну и негромко сказать:
– Приведи вон того. Будем собираться.
Кивком головы старший указал на молчаливую самку. Она сидела на земле, в стороне ото всех, и что-то рассказывала своему тонконогому малышу рыжей масти.
Когда Ун подошел к ним, она быстро обняла сына, сунула ему в лапы небольшой горшочек, перехваченный сверху светлой тряпицей, поднялась и ушла. Детеныш долго смотрел ей вслед, потом быстро взглянул на Уна и опустил глаза. Его чуть потряхивало, но он отчаянно пытался изображать спокойствие, видимо, подражая матери. Может быть, лиса и оставила лисенка, но лисенок этот оказался по-своему смел, что не могло не вызывать уважения.
– Идем со мной, – сказал ему Ун на зверином.
Лисенок кивнул и нерешительно взял его за руку, поудобнее перехватив горшочек свободной лапой.
– Сколько ты видел зим? – спросил Ун, чтобы отвлечь его.
– Четыре, – голос Лисенка был тихим и тонким.
– Ун, нам уже пора. Давай быстрее.
Сержант выстроил детенышей в рядок, так что младшие, в том числе и Лисенок, оказались в середине, и связал их между собой веревкой, ловко, но не очень сильно затягивая узлы на лодыжках. Стоявшая первой самочка захныкала, но старший сказал что-то, Ун не расслышал слов, и та улыбнулась, протирая мокрые щеки.
– Отведи их, я еще тут поговорю.
В первый момент Ун растерялся, но кивнул, и сержант ободряюще улыбнулся, хотя взгляд его оставался тяжелым:
– Идите с моим другом, ничего не бойтесь. Вас ждут удивительные вещи.
Когда открыли первую дверь, детеныши попятились, глядя в коридор широко распахнутыми глазами, Ун ступил в полумрак стены первым и легонько дернул за конец веревки.
– Давайте. За мной!
И они пошли, и хотя двигались один за другим, все равно умудрялись то сбиться в кучу, то запутаться, а когда вышли с той стороны, застыли, заохали, один из них, серый, пухлый, на сезон-полтора старше Лисенка, зарыдал в голос.
– Не бойтесь, – повторил Ун слова сержанта, стараясь оттащить детенышей чуть подальше, пока дежурный закрывал дверь. Он надеялся сразу передать всех пятерых с рук на руки доходягам из ветеринарного корпуса, но здесь их никто не ждал. Детеныши начали жаться к нему, оглядываться, Лисенок указал на пышное салатовое дерево, росшее у склада, и пропищал:
– Что это?
