На мгновение он вспомнил Эллисон, которая вошла в больницу, куда он прибыл с маленькой Мэри. Коннор обнял жену, и в тот же миг на грудь легла ее рука и отстранила его. Ощущение этой руки, разделяющей их тела, разрывающей объятия, осталось самым реальным воспоминанием о той ночи. Все остальное словно происходило во сне. Дождь. Дворники на стекле. Тело Мэри на асфальте. Фары другой машины, которые освещали сцену, как прожекторы в театре. Машина скорой помощи. Носилки. Врачи. Уверенность в том, что ее сердце не билось, когда они прибыли в больницу.
Все эти образы воспринимались нереальными. Однако рука Эллисон, отделяющая Коннора от нее, была холодной и сильной. Это происходило по-настоящему. И его ярость тоже была такой. Так же, как реальна была ярость, которую он испытывал сейчас. Коннор просто не понимал, что могло прийти в голову Саре и Тео, чтобы вот так бросить Лию. Ведь если Лия умрет, они будут нести ответственность за то, что не смогли ее защитить.
Точно так же, как он должен был защитить свою Мэри. Но оказалось уже поздно. Он схватил Лию за руку. Врачи уже перевязали ей запястья, закрыв раны, которые чуть ранее он замотал полотенцем.
Коннор обнаружил ее в студии.
Как только добрался до дома, он не испытывал ни капли сомнений. Разбил окно садовым стулом. Поспешно открывая его, не заметил, как порезал руки о стекло. Забрался в дом одним прыжком, все громче и громче выкрикивая ее имя:
– Лия, Лия, Лия, Лия, Лия!
А в мозгу стучало:
Коннор заметил, что его белая рубашка залита кровью. Он не знал, ее эта кровь или его собственная. Врач скорой помощи порывался осмотреть его порезы, но Коннор отказался, сказав, что они неглубокие. Хотя рана на левом предплечье ощутимо пульсировала.
Коннор сосредоточился на мониторе. Он нуждался в том, чтобы Лия жила. Чтобы исправить ошибки. Чтобы не оставлять ее одну. Чтобы посмотреть ей в глаза и попросить:
Внезапно монитор начал пищать.
Перед Коннором потянулась белая линия. Прямая, как дорога, на которой умерла Мэри. Сердце Лии остановилось, как и маленькое сердечко Мэри. Врач скорой помощи взял дефибриллятор. И Коннор опустил глаза, зная, что произойдет, когда у него хватит смелости снова поднять глаза.
Лия умрет.
Как Мэри.
День не располагал к прогулке на пляж, но Инес решила, что они больше ни минуты не будут торчать дома, словно кроты в норе. Поэтому пока они пили кофе, она как ни в чем не бывало предложила:
И теперь она в подвале дома искала зонтик, два пляжных кресла и портативный холодильник с рекламой кока-колы, которые ей подарили в супермаркете годом ранее, пока Фер ходил за напитками и закусками. Им не нравились пляжи с барами.
На мгновение Инес подумала о том, чтобы остаться дома. Но в этом доме было полно Ксианы Ален. Она обдумывала возможность переезда. Уехать в Понтеведру. Фер мог бы принять участие в следующем конкурсе по переводу и получить место в другой школе.
Они нуждались в переменах. Новая школа. Новый жилой комплекс. Новые соседи. Новая гостиная, которую не окутывало бы присутствие Ксианы. Ох уж эта шлюшка Ксиана! Инес надеялась, что после ее смерти все пройдет, но нет. На этот раз события развивались не так, как ранее, когда он спал с учительницей биологии из предыдущей школы (они тогда еще встречались), или с девушкой, с которой он познакомился в спортзале. Всякий раз Фер возвращался пристыженный. И Инес прощала его, поскольку знала, что она выше этих женщин. И уже после свадьбы, когда инструкторша в спортзале бросила его, Фер вернулся домой и просил прощения, глядя на Инес как побитая собака.
И на этот раз она думала, что будет так же.
Но нет.
Инес замечала это в мелочах.
В том, как Фер молчал, пока они ели. Раньше они всегда разговаривали. О школе. О спортзале. О кино. О книгах. У них никогда не возникало проблем с общением. Они были не из тех пар, которые сидят в барах и каждый залипает в своем телефоне. А теперь пропало даже это. Даже просмотр погоды в приложении не оправдывал того молчания, полного Ксианы, которое исходило из глаз ее мужа. Теперь у него постоянно был потерянный взгляд, полный этой шлюхи. Инес тоже думала о ней. Единственный образ Ксианы, который она с удовольствием помнила, – это ее залитое кровью лицо.
И имелось еще кое-что.
