– Сынок…
Коннор поднял глаза на Маруху.
– Хватит, мам, хватит. Хватит уже.
Маруха кивнула и вышла, оставив его одного на кухне. Коннор вернулся в комнату и принялся собирать свои вещи. У него не было сил оставаться в Койро. Взяв мобильный, чтобы проверить, нет ли пропущенных звонков, он снова открыл WhatsApp. Посмотрел на фотографию профиля Эллисон: черно-белый контур эмбриона. Ребенок. Ребенок Эллисон и того парня из Монкстауна, который выглядел довольно милым. Коннор не сомневался, что так оно и есть.
Он поискал номер Сары, поскольку ничего не слышал о Лии уже три дня. Если уедет сейчас, то сможет добраться до Санхенхо менее чем за час. Посещение пациентки было таким же предлогом, как и любой другой, чтобы сбежать без дальнейших объяснений.
«Как у вас там, Сара? Я буду проезжать мимо Санхенхо и думал о том, чтобы навестить Лию».
Укладывая одежду в сумку, Коннор не отрывал глаз от телефона. Но и когда он отправился на кухню попрощаться с родителями, мобильный по-прежнему молчал.
Маруха и Уилл ждали его. Сначала Коннор хотел сослаться на срочное дело, но тишина мобильника в его кармане затмила все, и он почувствовал, что больше не может лгать. Лгать самому себе. Поэтому поцеловал свою мать, обнял отца и просто сказал:
– Я вернусь на следующей неделе.
В машине Коннор не стал включать музыку. Он проехал мимо объездной дороги в Санхенхо и продолжил движение в сторону Сантьяго.
Это заставило Коннора задуматься о предыдущей субботе. Они с Лией провели вместе два часа в полном молчании. Коннор вспомнил, как она пробежала пальцами по его профилю, как слепой, который общается с миром посредством прикосновений. В каком-то смысле Лия и была такой. Слепой. Неспособной видеть мир глазами, но сохраняющей каждую деталь в своем воображении. Перед мысленным взором мгновенно предстал образ огромного дерева, которое она написала в «Родейре». Кровь. В какой степени кровь присутствовала в ее жизни? А в доме ее матери? Не требовалось быть психиатром, чтобы понять одержимость семейства Сомоса кровью. Включая Ксиану.
Коннор отбросил эту мысль. Он не желал думать о Лии как об убийце. В основном потому что это не входило в его компетенцию. Даже будь это так, какая разница? Коннор коснулся своих губ точно так же, как она прикасалась к ним в предыдущую субботу. Все было бы проще, если бы он влюбился в Лию.
Если бы он бросил ее лечение и пригласил на свидание безо лжи, без оправданий. Только вот он не влюбился в Лию. Коннор чувствовал себя ребенком перед огромной головоломкой, желающим соединить части воедино, но не в силах сделать это в одиночку. Нет, он не влюбился в Лию. Влюбиться – это совсем другое дело. Или, может, Коннор уже не помнил, что испытывал, когда был влюблен. Возможно, ему следовало поинтересоваться у Эллисон, каково это – любить кого-то другого. Или не испытывать этого чувства. Возможно, все дело в этом. Перестать чувствовать. Перестать испытывать жалость, печаль или гнев и заменить их чем-то таким, что называлось любовью, но не было ею.
Нет, он не влюбился в Лию, поскольку являлся ее психиатром. Хотя порой казалось заманчивым забыть об этом.
Коннор уже прошел мимо Падрона, когда заметил вибрацию телефона в кармане. Он не вынимал его, пока не остановился у платежного терминала. Одной рукой протянул мужчине в будке купюру в десять евро, а другой взял мобильный и быстро взглянул на экран.
«Все нормально, Коннор. Мы в Сантьяго, на кладбище. Лия осталась. Приезжайте в понедельник, если хотите».
Лия осталась.
Одна.
Она осталась одна.
Она была одна.
Коннор машинально взял бумажку, которую протянул ему служащий пункта взимания платы за проезд, а затем до упора нажал на педаль газа по направлению к первому же повороту.
Бывают дни лучше других. Дни, когда просыпаешься, почти забывая, кто ты есть. Не испытывая ничего, кроме желания встать с постели, надеть старую футболку и джинсы и спуститься в студию. Взять кисть и закрыть глаза, держа их открытыми. Разбить мир на калейдоскоп красок. Потому что холст – это единственное, что имеет значение. Единственное, что придает всему смысл. Белая гладкая поверхность, которую ты заполняешь всем, что у тебя осталось внутри. Потому что на поверхности размером семьдесят четыре на девяносто два сантиметра помещается «Звездная ночь» Ван Гога. Никто не представляет, что помещается внутри чистого холста. И только я знаю, что не помещается. Не помещается все, что тебя ранит, скрытое осознание того, что ты сделал, и что напоминает тебе о том, каким несовершенным существом ты являешься, когда не стоишь перед мольбертом.
