Когда Коннор решил вернуться в Дублин, она ничего не сказала. Однако Маруха с болью осознавала, что ее сын идет тем же путем, что и она много лет назад. И она испытывала чувство вины из-за молитв о том, чтобы случилось что-то, что заставило бы его вернуться.
И это случилось.
Малышка, милая Мэри, умерла. И все они немного умерли вместе с ней. Маруха не могла винить Эллисон в том, что та не смогла простить Коннора. Иногда она сама винила его. И в глубине души таила глухой гнев. Конечно, это длилось всего несколько секунд. Достаточно, чтобы осознать, что винит своего Коннора. И ему этого тоже хватало. Им всем хватало.
– Мой дорогой, поцелуй мамочку. Мне придется перебраться в Сантьяго, чтобы кормить тебя, поскольку ты с каждым днем становишься все тоньше.
– Я занимаюсь спортом и хорошо питаюсь, мама.
Мама. Он всегда называл ее мамой, потому что Маруха всегда просила не называть ее по имени.
– Иди к своему отцу, помоги ему с сардинами. Я уже довариваю картошку. Как прошел день в Сантьяго?
– Хорошо. Я позвонил Пабло, после обеда заеду к нему.
– По-моему, у него все в порядке. Он говорил, что его сделали постоянным сотрудником? Твоя сестрица только и делает, что хвастается, но, черт возьми, если у нее родится ребенок-врач, такой как ты, его никто не выдержит.
Коннор улыбнулся болтовне своей матушки и отправился в заднюю часть дома. Отец жарил сардины. Уилл Бреннан был человеком немногословным. Никто не знал, действительно ли он по натуре сдержан или ему лень говорить на галисийском, который к этому времени он уже очень хорошо освоил. С Коннором он всегда разговаривал по-английски, если только рядом с ними не было Марухи. Коннор обожал этого старого моряка, который смог уйти на пенсию в приход в Кангасе только потому, что его попросила об этом жена. Он знал, как Уиллу не хватает вечеров в пабе, великолепного Рождества на Графтон-стрит и хорошего чая, а не той смеси, которую готовили здесь.
Они принесли сардины. Поели за старым обеденным столом. Дом был из камня, и там царила прохлада, которую все присутствующие оценили по достоинству.
– Ну что, сынок, что случилось с той женщиной, которую подозревали в убийстве? Она действительно сумасшедшая, правда? – поинтересовалась Маруха.
– Ты же знаешь, что мне нельзя говорить об этом. Но поскольку понимаю, что тебе очень любопытно, просто скажу: она очень талантливый художник и кажется очень милой женщиной.
– Просто замечательно. Эта кучка сумасшедших, которыми ты себя окружаешь, всегда кажутся очень милыми. Я боюсь, что однажды с тобой что-нибудь сделают, сынок.
– Психически больные не опасны, мама. В мире куда больше людей, которые не выглядят больными, но творят настоящие злодеяния.
Как только он произнес эту фразу, все трое замолчали, думая об одном и том же. Коннор взглянул на сервант в столовой, в котором до сих пор стояла его фотография с Мэри. Он каждый раз собирался попросить мать убрать ее, но так и не смог этого сделать. На снимке Мэри было всего тринадцать месяцев. Коннор шел, держа ее за обе руки, пока она делала свои первые шаги. Она очень походила на маленькую Эллисон, с огненными взъерошенными волосами, стянутыми огромным зеленым шелковым бантом в тон глазам. Коннор вспомнил, как однажды летом они фотографировались в торговом центре Кангаса. Внезапно он почувствовал необходимость поговорить об Эллисон, о девочке, о том, каким одиноким себя чувствовал. Рассказать родителям, что иногда ощущает себя настолько мертвым, что единственный способ вспомнить, что это не так, – выбежать на пробежку, ощутить биение пульса в сонной артерии. Что иногда открывает контакт Эллисон на мобильнике и, не нажимая зеленую кнопку вызова, беседует с ней. Что удалил все фотографии с мобильного телефона, из облака, с ноутбука и с жестких дисков. В результате единственное, что у него осталось, – это фотография Мэри, сделанная в то воскресенье на празднике Христа в Кангасе, когда он учил ее ходить.
Однако Коннор не стал рассказывать.
Он съел три сардины. Две картофелины. Немного испеченного матерью кукурузного хлеба. Выпил кофе. И вместе с отцом уселся смотреть выпуск новостей. Наконец поднялся и сказал, что собирается спуститься в дом своего кузена.
А прежде чем уйти, обнял мать и поцеловал ее. Коннор сообщил, что на обратном пути не будет проезжать мимо, направится прямиком в Сантьяго. И еще, прежде чем выйти, перевел взгляд на сервант. А потом, набрав воздуха, произнес:
– Мам, в следующий раз расскажу об этом снимке, ладно?
Настоящий абсурд – брать машину, чтобы отправиться на пробежку по беговой дорожке в спортзале. Но такова была его жизнь. Абсурдная. Инес размышляла об этом, пока Фер припарковывал БМВ у ворот спортзала в Ла-Рамаллосе.
