Сэт лежал все на том же столе, бедра были скрыты под куском ткани, одежда отброшена в сторону. Рядом, разложив в ряд инструменты, стоял Парацельс. Пожилой доктор удерживал руку Сэта так, словно она была хрустальной, внимательно всматриваясь в светящуюся рану. По просьбе Гааза они принесли в комнатушку дополнительные факелы, в неровном свете Эдвин видел, что на лбу доктора залегла глубокая морщина. Впервые увидев старого друга, Парацельс тихо охнул, и напряженное выражение больше не покидало его лицо, но когда доктор раскладывал на тряпицу свои инструменты, его руки не дрожали.
Врал ли им человек, именовавший себя Дормером, или нет, но через северо-восточные ворота они прошли без проблем. Стражники могли остановить кого угодно на входе в верхний город, а вот кто выходит обратно, им было плевать. Парацельс пробурчал что-то о срочном пациенте, но стоявший на посту стражник лишь скользнул по нему сонным взглядом и захлопнул железную дверь.
До рассвета оставалась еще пара часов, однако Эдвину казалось, что они потратили все отпущенное время. Он пропустил момент, когда успел так привязаться к Сэту. Ноги несли юношу обратно в лавку Ани, а старческая неторопливость Гааза вызывала раздражение. К его облегчению, к их приходу вор был все еще жив. Слабое сиплое дыхание все так же вырывалось сквозь полуоткрытый рот, на подбородке засохла пара капелек крови.
В тот момент Парацельс словно помолодел. Его лицо все еще было покрыто морщинами, но движения стали четкими, и, не тратя больше ни секунды времени, он жестким голосом раздал указания. По его просьбе Ани принесла стопку тряпок и теплую воду, врач больше не отходил от стола. Эдвин помог ему снять одежду с вора, но после Гааз попросил лишь одного – не мешать. Юноша тихо осел на табурет в углу. Врач быстро оглядел свежие раны Сэта, полученные в схватке в таверне Флориана, после чего сконцентрировался на руке. Его глаза глубоко запали, а губы шевелились, точно он вел тихий диалог сам с собой. Когда целитель вновь заговорил в полный голос, Эдвин вздрогнул от неожиданности:
– Вы не врали. Я не видел подобных ран почти двадцать лет. Даже к концу войны они стали редкостью. От кого он получил порез?
Юноша хрипло ответил:
– Один из столичных гвардейцев. Полоснул ножом.
– Молодой человек, вы уверены в своих словах? – Гааз поднял на него глаза. – Столичная гвардия не использует подобное вооружение. Это был один из важнейших пунктов соглашения при становлении Вильгельма владыкой Симфареи. Очень серьезное обвинение.
– Кто-то еще носит на себе серебрянные доспехи? Кроме того, их командир представился. Да, я уверен.
Врач наклонился обратно к ране и вновь замолчал. Ани замерла в другом углу комнаты, со своего места Эдвин не мог видеть, спит она или нет. Все последние часы в нем бурлил адреналин, но теперь юноша чувствовал, что его глаза слипаются. Раздавалось ритмичное щелканье ножниц и звон инструментов, иногда Гааз что-то шептал, ни к кому конкретно не обращаясь. Под эти звуки Эдвин то проваливался в беспокойную дрему, то выныривал обратно. После одного из таких погружений он с удивлением понял, что окна под потолком подсвечены красным, ночь уходила, уступая место новому дню.
Гааз стоял на том же самом месте, его лоб блестел под пленкой пота, редкие седые волосы растрепались. Значительная часть тела Сэта теперь была перевязана, целитель как раз затянул очередной бинт. Эдвин моргнул, чтобы согнать сон. Встал, тихо подошел поближе. Многострадальная рука вора, насколько он мог судить, больше не светилась. Выступающие из-под краев повязки вены все еще выглядели набухшими, но серебряный блеск исчез. Теперь вор выглядел просто избитым, щеки ввалились, заплывший глаз был перебинтован.
– Он выздоровеет?
Парацельс вздрогнул, словно забыв, что в комнате еще кто-то есть, негромко ответил:
– Говорите потише, юная дама спит. – Он кивнул в сторону Ани. – Насчет выздоровления… Я воздержусь от прогнозов. Точно могу сказать, что он не умрет этим утром.
– Что вы имеете в виду?
– Я позаботился о его травмах, вам еще предстоит рассказать мне, с кем он так подрался… Что касается пореза, подобные ранения опасны не только сами по себе. Если бы он попал к лекарю раньше, гораздо раньше, прогноз был бы более оптимистичным. Но руны успели разойтись по телу. Я вычистил рану, насколько это возможно, вколол и влил в него десяток снадобий. Заражение больше не распространяется, но вопрос в том, какой ущерб уже был нанесен. Я хорошо умею исцелять, но не умею возвращать к жизни уже мертвое.
Гааз отошел от стола, устало поманил его пальцем:
