Именно в рамках этой нисшедшей системы координат продолжает свое движение современный и постсовременный мир — точнее, барахтается на месте. Эта нисшедшая система предопределяет наши цели, наши желания, наше потребление, наше спасение. Она в значительной степени управляет культурой мейнстрима, равно как и контркультурой. И конформисты, и авангардисты равно ее воспевают. Она поощряет сторонников современности и равным образом обращает не ожидающих этого ненавистников современности в свою паству. Она всецело стоит за нападками Эго и равным образом объемлет движения Эко. Она к чертям разбивает любые попытки восхождения и шепчет на ухо всем сторонам: я здесь, чтобы помочь вам.
Современность бьется головой о железные прутья этой нисшедшей решетки, называя пролитую ею кровь знанием. Она завывает в муках этих самонанесенных увечий и называет эти муки подлинностью, или аутентичностью. Она присягает на верность удушающим объятиям плоской матрицы и называет эти смертельные объятия страстью. И она больше всего жаждет доказать свою верность этому бессердечному нисхождению и называет это прислуживание спасением. Нисшедшая матрица вонзила свои безжалостные клыки во все, что движется.
И — вот величайшая ирония нашего времени — те, в кого ее клыки вонзились глубже всего, вынуждены воспевать ее наиболее громко.
В.: Мы находимся в поиске более целостного видения, интегрального видения, «всеуровневого и всеквадрантного» видения. Оно объединило бы лучшее из древней мудрости (все уровни) с лучшим из современности (все квадранты). Одно из основных препятствий на пути к этому интегральному видению — это вовлеченность в исключительно нисшедший мир, мир флатландии.
К. У.: Да, я уверен, что это так. Разумеется, люди всегда могут на индивидуальном уровне принять для себя интегральное воззрение. Но я надеюсь на то, что культура в целом станет поддерживать подобное холистическое и интегральное видение.
В.: Нечто вроде широкого распространения «постфлатландского» воззрения.
К. У.: Совершенно верно. И различного рода «постфлатландские» восстания на самом деле начались вскоре после прихода эпохи Просвещения — мятежи против флатландских взглядов Просвещения. Исследование этих попыток пробиться к постфлатландскому воззрению приведет нас прямо к настоящему и к возможности образования действительно целостного мировоззрения.
В.: Итак, мятежи пост-Просвещения и постмодерна. Они начались где-то в период между XVIII и XIX веками.
К. У.: Да. Глубинные противоречия, присущие фундаментальной парадигме Просвещения, вскоре породили ряд явлений и процессов, потрясших мир и ярко противопоставивших положительные достижения современности ее уродливой темной стороне.
В.: В битве между рациональным Просвещением, которое вы упрощенно называете «лагерями Эго», и воспевающим природу романтизмом, который вы называете «лагерями Эко»[49], несмотря на все различия между ними, по вашему утверждению, обе стороны находятся в ловушке современной нисшедшей матрицы.
К. У.: Да. Особенно в процессе стремительного наступления индустриализации на мир с мстительностью обрушилось совершенно нисшедшее воззрение. Великая паутина взаимосвязанных «они»-явлений окутывала собой современный и постсовременный разум подобно мокрому одеялу.
Стоит ли в таком случае удивляться, что и рациональное Просвещение, и природный романтизм в равной мере использовали данную чисто индустриальную онтологию в качестве своей предельной точки отсчета. И тот и другой лагерь были фундаментальным образом ориентированы на флатландию, на правосторонний мир эмпирической, чувственно воспринимаемой, объективной природы, которая считалась «по-настоящему реальным» миром. Иными словами, они оба всецело приняли мир, изображенный на рис. 15.4. Но с одним различием: лагерь Эго хотел отстраниться от природы и картографировать ее беспристрастным, рациональным, расчетливым и научным образом, тогда как лагерь Эко хотел приблизиться к природе при помощи чувств и сочувственного единства с ней.
Стало быть, различие состоит в том, что там, где сторонники Эго-Просвещения подходили к плоскому и нисшедшему миру посредством рациональных и старательных расчетов, сторонники Эко-романтизма подходили к нему чувственным, сентиментальным и эмоциональным образом. Мол, именно в чувствах мы могли бы стать едины с флатландией, с природой, с миром форм, и подобное «единство» с миром феноменов, с нисшедшим миром считалось спасением. Сторонники воспевающего природу романтизма не хотели управлять флатландией, они хотели единства с нею.
В.: Поскольку и Эго, и Эко находятся в ловушке флатландии, с чего бы вообще обращать внимание на их каракули?
