– Матрена, тебе нравится быть чистой, или ты больше грязной быть любишь? – спросила Танечка.
Кажется, таких трудных вопросов Матрене сроду не задавали. Она сильно растерялась, и, боясь поднять глаза на знатных господ, чуть слышно пролепетала:
– Как вам будет угодно.
– Да нет, Матрена, я тебя спрашиваю – что тебе больше нравится, – громко и с нажимом сказал Танечка. – Ты сама должна ответить. Нравится тебе каждый день мыться, или не нравится?
– Как прикажете, – робко прошептала Матрена.
– Ну, что я говорил! – обрадовался прыщавый. – У них даже своего мнения нет, да и быть не может.
Но Танечка не сдавалась.
– Матрена, – сказал она ласково, – если ты мне сейчас не ответишь, я тебя прикажу прямо сейчас насмерть насечь. Отвечай – если бы тебе было позволено решать за себя, ты бы стала мыться каждый день, или бы вовсе не мылась?
Гришины глаза забегали – он оценивал обстановку. На Матрену и Тита он не рассчитывал, так что приходилось надеяться только на себя. Все надзиратели собрались у машин, до них довольно далеко, вокруг только холопы, но те пассивны и забиты, они господ защищать не кинутся. Так что если резко рвануть, схватить со стола нож и приставить его к горлу Танечки, можно диктовать свои условия. На миллион долларов и самолет до Америки рассчитывать глупо, но, по крайней мере, они сумеют сбежать. А дальше будь что будет. Слишком далеко в будущее Гриша никогда не заглядывал, но одно он решил твердо – засечь Матрену до смерти он не позволит.
Как Гриша и рассчитывал, даже под угрозой смерти Матрена не сумела подумать своей головой. Точнее – не смела. Ей с рождения внушали, что она тварь бессловесная, назначение которой одно – исполнять чужую волю, а свою иметь вовсе не положено. И внушали не абы чем, а кнутом, кулаком и дубиной. Это был метод воспитания кнута и кнута. Пряник же обещали только после смерти, в качестве компенсации за несладкую жизнь на грешной земле.
Прошла томительная минута, затем Матрена вдруг грохнулась перед барыней на колени, зарыдала и стала униженно просить прощения и пощады. Гриша уже готов был взять низкий старт к господскому столу, уже присмотрел лежащий на краю стола нож для нарезки торта, но тут Танечка проявила доброту. Она не только не стала наказывать горничную, но даже пожаловала ей кремовое пирожное. Матрена, заплаканная и растерянная, как будто еще не верящая, что страшная смерть обошла ее стороной, вернулась в строй слуг, держа в руке утешительный приз. Гриша медленно выпустил воздух из легких и разжал кулаки. Революция отменялась.
После допроса Матрены пупсик продолжил рассказ о своем великом нравственном подвиге. Розовый холеный толстячок говорил о том, как он вместе с холопами пробуждался рано утром и шел завтракать. Вот только вместо помоев барский отпрыск вкушал бутерброды с ветчиной, запивая их кофе со сливками.
– Я завтракал вместе с ними, на воздухе, – взволнованно вещал пупсик, а остальные господа и дамы, подавшись вперед, жадно слушали эти откровения. – Я ел такую же грубую пищу, что и они. Я приказал поставить свой столик рядом с Капитоном – так звали того холопа, с которым я познакомился ночью. Он стоял и ел помои, я сидел с ним рядом и пил кофе с бутербродами. Никогда еще я не ощущал такую близость к простому русскому народу. В этом Капитоне я увидел человека большого ума и великого христианского смирения. Но если наш ум отравлен знаниями, большинство из которых вовсе не нужны и не применимы в жизни, то его ум был чист от всевозможной шелухи. Я предложил ему бутерброд с ветчиной, но он вежливо отказался, сказав мне, что господь не велит ему вкушать господскую пищу. Вначале я решил, что он боится, и не берет из страха, но после меня буквально осенило. Ведь судите сами – мы, дворяне, вкушаем пищу утонченную и разнообразную, потребляем изысканные блюда многих кухонь мира, и при этом постоянно чем-то болеем. И взгляните на холопов. Вы видели когда-нибудь больного холопа? Никогда. Ни один холоп никогда не жалуется на здоровье, он бодр и трудолюбив до самой смерти. А причина тому его естественная простая пища. В помоях нет никаких вредных веществ и элементов, все, что в них содержится исключительно полезно для организма. Мы, господа, сами травимся изысканными кушаньями, и при этом питаем своих рабов самой здоровой и полезной едой на свете.
– Неужели вы тоже ели помои? – спросила Катрин с выражением отвращения на лице.
– Нет, увы, – покачал головой пупсик. – Я хотел попробовать, но Капитон объяснил мне все. Он сказал, что мясо да икра – господская еда, а помои да отруби – холопская. И заметил, что так же, как если холоп отведает мяса, он помрет, и господин, если отведает помоев, тоже помрет. Я понял его слова. Он хотел сказать, что к полезным и здоровым помоям нужно привыкать с рождения, и тем более к не распаренным отрубям, от которых у любого благородного человека сразу произойдет заворот кишок. Мы, выросшие на изысканных кушаньях, уже никогда не сможем питаться полезной едой – помоями. И в этом трагедия нашего поколения.
