– Я приказал поставить свою кровать в барак крепостных, – начал хвастаться пупсик. – Вначале я хотел отделить свое спальное место перегородкой, ибо в бараке стоял ужасный смрад, но передумал. Мне необходимо было глубже понять этих людей, слиться с ними, а перегородка лишь помешала бы мне. И в первую же ночь я понял, что поступил мудро. Вы тут изволили сказать, что крепостные не способны мыслить творчески, что они просто животные, но вот вам пример, доказывающий обратное. Итак, я заснул, но спалось мне плохо. В бараке ужасно воняло, было жарко, душно, холопы храпели. Далеко за полночь я задремал, но вскоре был разбужен кошмарным грохотом. В страхе я вскочил со своего ложа, полагая, что рушится потолок, или же еще хуже – разверзается земная твердь под моими ногами. Я не мог обнаружить источник шума, как вдруг грохот повторился. Тут я понял, что это было. Это ближайший ко мне холоп изволил пустить ветры. Изнемогая от порожденного его задом смрада, я зажал пальцами нос, и хотел было броситься вон из барака, но тут этот холоп повернулся ко мне, и сказал фразу, потрясшую меня до глубины души. Он сказал: ночью жопа барыня. После чего прогремел в третий раз.
Слова крепостного потрясли меня настолько, что я забыл и о смраде, и о духоте. Я лег обратно в кровать и стал думать. Слова холопа были и логичны и остроумны, в них присутствовала великая мудрость, та самая народная мудрость, о которой принято говорить, но мало кто понимает, о чем идет речь. Я словно бы прикоснулся к древнему и могучему кладезю мудрости, что веками накапливался русским народом, множился от поколения к поколению, рос и развивался. И как же мы не замечали его прежде? Ведь он всегда был у нас перед глазами.
Взволнованный своим открытием, я встал с постели и разбудил холопа. Мне хотелось вновь прильнуть к источнику народной мудрости, хотелось черпать из этого источника. Я попросил холопа сказать еще что-нибудь, но он не проронил ни слова, только долго и пристально смотрел на меня, словно оценивая – достоин ли я. Затем он опять упал на солому и захрапел, а я вернулся на кровать. Я понял, что холопы все еще не доверяют мне, считают чужаком, пришельцем из другого мира, из мира господ. Следовало набраться терпения.
Пупсик замолчал, переводя дыхание. Танечка, взирая на него восторженным взглядом, прошептала:
– Какой вы храбрый. Я бы умерла со страха, если бы мне довелось провести ночь в холопском бараке.
– Все холопы вшивые, по ним блохи скачут, – заметила овечка Катрин. – Это ужасно. Разве можно доводить себя до такого состояния? Я согласна, что жестокое обращение с крепостными недопустимо, и мне всегда больно видеть, как кого-нибудь из них наказывают оглоблей, но их нечистоплотность вызывает во мне отвращение. Особенно это касается женщин. Разве женщины могут выглядеть так, как выглядят они? И благоухать так, как они?
– У нас в имении холопов при каждом дождике моют, – похвасталась брюнетка. – Как дождик, так их раздеться заставляют, и себя ладошками тереть. Дождики, правда, редко бывают. Зато зимой они каждый день моются – снегом. Говорят, снежные ванны очень полезны, они бодрят и укрепляют здоровье.
– В тех условиях, в которых они живут, трудно выглядеть достойно, – заметил пупсик.
– В любых условиях женщина должна выглядеть достойно, – возразила Катрин. – Конечно, никто от них не требует заграничных нарядов и дорогой косметики, но можно же хотя бы брови угольком подрисовать, щеки подрумянить свеклой. Мне бабушка рассказывала, что так в старину делали. Это ведь не трудно. А они даже не умываются, даже зубы не чистят. Это дикость.
Гриша стоял, слушал, и криво улыбался. Очень ему хотелось посмотреть на овечку Катрин, окажись она в холопской шкуре. Как бы она подрисовывала брови угольком и терла щеки свеклой. И было бы ей до красоты, когда с утра по спине дубиной, в обед кнутом по заднице, на ужин кулаком в ухо, а между этими ласками адский труд – тупой, однообразный и никому не нужный. И в качестве приятного дополнения – помои вместо еды. При таком раскладе не то что брови угольком подрисовывать, жить не захочется.
– Нечистоплотность у крепостных в крови, – сказал прыщавый.
– Неправда, – возразила Танечка. – Вот моя горничная, – она указал на стоящую подле нее Матрену, – очень чистоплотная, всегда за собой следит. Никогда я не замечала от нее неприятного запаха, никогда не видела ее грязной.
– Да, но стоит вернуть ее обратно в барак, и через неделю ваша горничная превратится в ту нечистоплотную свинью, каковой и является по своей сути, – пожал плечами прыщавый. – Я даже думаю, что ей вся эта чистота вовсе неприятна, и даже в тягость, и она только и мечтает о том, как бы вываляться в грязи и источать смрад.
«Повстречать бы тебя, пидора, в темном переулке, – возмечтал про себя Гриша, волком глядя на офицера. – Как дал бы по морде – все прыщи бы осыпались».
– Матрена, подойди, – попросила Танечка.
Горничная торопливо подбежала к хозяйке, и застыла рядом с ней, ожидая дальнейших указаний.
