Тут он взял с полочки бутерброд с ветчиной, умял его, запил остывшим кофе, и с жаром продолжил:
– Сегодня у меня открылись глаза на всю несправедливость нашего мира. Я понял, что наше социальное устройство несовершенно, что великая масса народная не должна тратить девяносто девять процентов своих усилий на содержание жалкой кучки бездельников и дармоедов. Боже, сколько же крови мы попили из наших соплеменников за те века, что угнетали и эксплуатировали их. И не просто эксплуатировали, но и оправдывали это страшное преступление божьей волей, освящали его, возводили в ранг неизбежности и предопределенности. Но теперь я смотрю на все это, и вижу, что мы исказили и извратили божью волю, что так быть не должно и не может. Господь справедлив, а здесь нет никакой справедливости.
Пупсик был взволнован, а когда он волновался, то всегда хотел кушать. Его личный лакей уже четыре раза за ночь бегал в барак с тарелками бутербродов и чашками кофе. Капитон стоял столбом напротив постели барина, слушал его пламенные речи, кивал время от времени невпопад и старался не истечь слюной, глядя на то, как господин изволит лечить нервишки ветчиной. Ничего из того, что говорил молодой барин, Капитон не понимал, да и не мог понять, потому что мозг его, и без того погруженный во тьму невежества и мракобесия, почти не соображал от жуткой усталости и желания поскорее упасть и уснуть.
– Я полагаю, что есть более справедливая форма общественного устройства, – поделился своими соображениями пупсик, дожевав второй бутерброд. – И мне кажется, что в будущем, когда человечество достигнет стадии высокого духовного просветления, уже не будет ни слуг, ни господ, и все будут равны. Каждый сам будет добывать себе все необходимое, и никто не станет угнетать другого ради обретения материальных благ.
Тут пришли надзиратели на всенощную порку. Холопов разбудили пинками, установили в воспитательные позы, и пошли пороть. Капитон тоже не избежал профилактической процедуры. Пока его и прочих крепостных секли кожаными ремнями, вымоченными в соляном растворе, пупсик сидел на кровати, и с мечтательным видом думал о временах высокого духовного просветления.
Получив свое, холопы вновь попадали на солому, а Капитон, едва держащийся на ногах, опять оказался напротив барина. И вновь зазвучали речи о вопиющей несправедливости, о необходимости глобальных перемен и о благословенных временах равенства и братства, что неминуемо наступят в далеком будущем. Капитон же в то время думал о том, что завтра ему опять придется скапывать два гектара вместо одного, потому что барин вряд ли от него отвяжется, пока не отправит на заслуженный отдых. А вскопать два гектара он не успеет, и вновь останется без ужина. И без сна, потому что вновь придется стоять и слушать барина. Но Капитон не роптал, и сносил все с христианским смирением. Да и глупо было роптать супротив божьей воли, согласно которой все в мире и происходит.
Ближе к утру, за час до подъема, барин утомился и изволил отойти ко сну. Едва он заснул, как Капитон бревном повалился на солому, захрапев еще в полете, но не успела его голова коснуться пола, как в бок вонзился носок тяжелого сапога.
– Встать! – шепотом, чтобы не разбудить барина, приказал надзиратель. – Вчера норму не выполнил, гнида, сегодня начнешь на час раньше.
Капитон поднялся, взял лопату, получил плетью заутреню, и пошел работать без завтрака.
Хорошо поспав, пупсик к трем часам дня появился на поле, где Капитон, держась на одной вере в бога, перекапывал землю тупой лопатой. Сегодня он превзошел самого себя, и почти закончил гектар, но второй ему до ужина было не успеть. Обед Капитон тоже пропустил – надзиратели о нем попросту забыли, а в имени действовало строгое правило: кто не поел – тот пролетел. Так что когда пупсик, сытый, румяный и бодрый появился на пашне, Капитон, едва живой от голода и усталости, воображал себе царство небесное в виде бескрайнего тазика, полного комбикорма.
– Брат Капитон, погода-то какая! – воскликнул пупсик. – Душа поет. Вот бы сейчас в лес сходить, по грибы. А?
Несмотря на усталость, Капитона при упоминании грибной охоты объял липкий ужас. Вспомнил он, горемычный, один страшный случай из своего холопского детства, и стало ему не по себе.
Страшный случай, произошедший с крепостным Капитоном в далеком детстве при сборе грибов в господском лесу.
Было это давно, когда Капитон, восьмилетний мальчишка, худой как щепка, болезненно-бледный, покрытый слоем грязи и разноцветными гематомами, еще жил в детском бараке. Работа у него тогда была не пыльная – он таскал кирпичи. От этих кирпичей (меньше чем пять штук за один раз брать запрещали, иначе грозились переломать руки, ноги и то, что между ними) с ладоней мальчишки не сходили кровоточащие и гноящиеся мозоли, а надзиратели, глядя на это, весело ржали и кликали его чемпионом рукоблудия. Но вот однажды Капитона сняли с кирпичей, окатили водой из ведра, и отвели к воротам на территорию барского особняка. Он должен был сопровождать трех барских фавориток в походе за грибами.
