Поскольку тыканье булавкой не принесло результатов, Танечка послала Матрену к прачкам, за хорошей прищепкой. Пока горничная ходила, барышни втаптывали Гришино самолюбие в грязь, а о Герасиме вздыхали так, что не приходилось сомневаться – будь на его месте дееспособный садовник, если не все, то уж хоть одна из барышень на что-нибудь да отважилась.
– А если у моего будущего мужа такой же маленький будет? – горько произнесла светленькая. – Это же ужасно: знать, что где-то есть такие большие, и в то же время довольствоваться малым.
– Я теперь ко всем женихам буду служанку подсылать, чтобы она за ними подглядывала, – сказала черненькая.
От всех пережитых потрясений Гришин корень жизни начал увядать. Это не осталось незамеченным.
– И все? – вырвался из груди черненькой вопль разочарования. – Он ведь и десяти минут не простоял, опять свалился. Десять минут? Мамочки! Я не хочу десять минут. Я хочу хотя бы час.
– Да не обращай внимания, – посоветовала беленькая. – Это просто холоп больной попался. А у всех остальных как у Герасима.
Вернулась Матрена с прищепками, притащила целую охапку.
В далеком детстве Грише как-то попалась книга о приключениях пионеров-героев – трогательное наследие советской пропаганды суицидально-патриотического образа жизни. Прочтя ее от безделья, Гриша даже в своем нежном возрасте понял, почему его родина в пух и прах продула «холодную войну». Любое западное творение, рассчитанное на широкий круг потребителей, будь то фильм или книга, всегда заканчивались хорошо для главного героя. Он побеждал всех врагов, получал самую классную телку, самую крутую тачку и большой мешок долларов. В то же время советские истории о пионерах-героях, на жизненные примеры которых в свое время призывали ровняться, все без исключения были проникнуты духом безысходности, обреченности и непонятной ребенку из девяностых жаждой расстаться со своей жизнью наиболее героическим способом. Ни один из пионеров-героев не дожил до конца книги. Смерть их была ужасна. То они подрывали себя гранатами, то погибали в бою с превосходящими силами противника, когда прикрывали отход своих товарищей, то оказывались в лапах гестаповцев, и сносили все пытки без единого стона, а на расстрельную команду смотрели с гордым презрением и торжеством победителя. У Гриши шевелилась прическа, когда он читал обо всех этих ужасах. Книга научила его лишь одному – она помогла понять, что он ни за что на свете не хочет быть пионером-героем. Он бы еще не отказался побыть пионером-злодеем, которому в награду за предательство досталась бочка варенья, корзина печенья, ящик шнапса и фрау Дам фон в Зад. Но даже злодеем быть не слишком хотелось. Хотелось держаться от пионерской тематики подальше, потому что всех предателей рано или поздно разоблачали и тоже зверски лишали жизни.
Так вот, сложившиеся обстоятельства, а именно прибытие крупной партии прищепок, заставили Гришу пересмотреть свое мнение по данному вопросу. Больше всего на свете ему хотелось сейчас оказаться в лапах гестаповских палачей, которые бы обзывали его русской свиньей и били прикладом по голове. Потому что прикладом по голове это еще на что-то похоже, могут даже орденом наградить, хотя бы посмертно, а вот за двадцать прищепок на мошонке никаких наград, насколько Гриша знал, не полагалось. Даже на почетную грамоту не стоило рассчитывать.
Измывательство продолжалось долго. Грише показалось, что целую вечность. Девчонки вошли во вкус, экспериментировали с прищепками и булавками, подключили к делу пинцет. Подопытный весь сжался от ужаса, стал маленький и напуганный. Гришина самооценка дошла до уровня грунтовых вод, и устремилась ниже, к ядру планеты.
– Ничего не получатся, – сдалась, в итоге, черненькая. – Точно – больной. Если мне такой муж попадется, я на второй же день или отравлюсь, или Герасима себе заведу.
– Лучше не ждать второго дня, – разумно высказалась светленькая. – Надо заранее подстраховаться.
– Ладно, иди обратно, – сказала Танечка Грише с нескрываемым разочарованием.
Тот, как робот, развернулся и на негнущихся ногах покинул господские покои. Матрена прикрыла за ним дверь, и изнутри тут же зазвучал дружный девичий смех.
Пошатываясь, Гриша выполз из особняка на свежий ночной воздух. В голове у него стоял колокольный звон, как после двенадцати раундов на ринге, лицо горело от стыда, глаза были мокрыми от слез. Никогда прежде он не переживал подобного унижения.
– Сучки! Стервы! Мерзавки! – бормотал он сквозь зубы, со злостью сжимая кулаки. – Поубивал бы!
Гриша хотел только одного – поскорее добраться до тихой коморки и подлечить вином душевные раны. Но, подходя к своему сарайчику, он вдруг услышал льющуюся по простору песню, рожденную не вяжущим лыка языком. Какой-то удивительно мерзкий голос, полный неземного счастья, хрипло тянул образчик народного творчества:
– Бывали дни веселые, бывал я молодой….
– Это еще что такое? – простонал Гриша, и, охваченный недобрыми предчувствиями, бросился к своему сарайчику. Подбежал, распахнул дверь, и едва не закричал от ужаса.
