– Никого, – доложилась она госпоже.
– Матрен, ты дверь замкни на всякий случай, – попросила Танечка. – Мало ли.
Гришина душа возликовала. Он не ошибся в своих предположениях. Сейчас он сделает то, чем будет гордиться до конца своих дней, чему будут завидовать все его друзья. Он будет рассказывать об этом своим внукам, как его собственный дед рассказывал ему про свои военные подвиги. Но где военные подвиги, а где сексуальные? Задницей бойницу дзота запечатать каждый горазд, а вот за один съем штанов сделать трех (а если повезет, то и четырех) девушек женщинами, это по силам лишь избранным. Тут мало ума, красоты и сексуальной выносливости, тут требуется серьезная поддержка богов. Боги долго не замечали Гришу, делали вид, что Гриши вообще нет, другим помогали, а Грише вечно средний палец без мака. Но теперь Гриша понял – они это делали специально, чтобы однажды преподнести ему этот замечательный подарок. Да о таком подарке он мечтал в каждый Новый год, в каждый свой день рождения. Дарили же постоянно какой-то отстой, чаще вообще ничего не дарили. И вот пришло время исправить эту несправедливость.
Щелкнул дверной замок, Матрена, дернув на пробу дверь, опять заняла свой пост у стеночки.
Барыни переглядывались, хихикали, наконец, Танечка набралась храбрости и приказала:
– Гришка, сними штаны.
Гриша медленно развязал бечевку, поддерживающую его штаны на талии. После этого портки сползли сами. Три пары глаз с огромным любопытством уставились на интересующий их предмет. Светленькая коротко хихикнула, черненькая густо покраснела, Танечка приоткрыла рот, словно собираясь что-то сказать, но так и не собралась.
– Я думала, он больше, – нарушила напряженную тишину светленькая. – Мне служанка рассказывала, и по ее словам он… больше.
Эти слова, и тот разочарованный тон, каким они были произнесены, явились для Гриши чем-то вроде ведра ледяной воды за шиворот. Давненько ему не приходилось выдерживать таких мощных ударов по самолюбию. То есть именно таких не доводилось выдерживать никогда. Его подружки, все как одна, хвалили и размер, и техническое исполнение, но то была не слишком объективная оценка – понимали же, что за критику Гриша может и в глаз засветить. И вот состоялась первая независимая оценка, и результаты ее зародили в Гришиной душе урожайные семена комплекса неполноценности.
– А почему он такой вялый и вниз смотрит? – спросила черненькая, покраснев пуще прежнего.
– В самом деле, – спохватилась светленькая. – Служанка рассказывала, что он твердый должен быть.
Повернувшись к Танечке, она спросила:
– А этот холоп случаем не больной? Может быть, с ним что-то не так? Он случайно не стерилизован?
– Нет, кажется, – сказала черненькая. – Я слышала, что когда стерилизуют, вон те штуки отрезают. А у него они на месте.
– Может быть, он просто уродился с таким маленьким и вялым? – предположила Танечка.
Грише захотелось провалиться сквозь землю, желательно поглубже, и никогда больше не всплывать на поверхность. Никогда прежде с ним такого не было. Обычно при появлении рядом симпатичной девушки его окаянный отросток принимал боевое положение, а тут, на глазах у трех красоток, повис как государственный флаг в штиль. А сколь мучительно было слушать все эти кошмарные предположения!
– Я слышала, что иногда так бывает, что он вообще твердым не делается, – сказала светленькая.
– Это называется импотенцией, – блеснула эрудицией черненькая.
Гриша не зарекался не от сумы не от тюрьмы, но ему даже в страшном сне не могло присниться, что он прослывет импотентом в свои-то годы. Лишь одно крошечное утешение согревало душу – все-таки это было не его тело, а тело зеркального двойника. Вот только импотентом назвали его, а не двойника какого-то.
Светленькая протянула руку и осторожно, словно боясь обжечься, потрогала предмет обсуждения.
– Фу! Совсем мягкий! – громко сказала она, и посмотрела на Гришу с претензией, словно тот был продавцом, подсунувшим ей бракованный товар.
Черненькая тоже потрогала, и тоже осталась недовольна. Затем потрогала и Танечка.
– Точно – импотент, – вынесла вердикт светленькая. – Ну его. Позови другого.
– Я даже не знаю, кого и позвать, – задумалась Танечка. – Герасим у нас был, садовник, служанки говорили, что у него прямо огромный. Только папенька его вчера стерилизовать приказал. Повара тоже все того…. Петрушка, разве…. Да нет, он старенький.
– Что, неужели никого нет? – огорчилась светленькая.
– Я даже не знаю. Если только…. Ой! А ведь у папеньки еще один лакей есть. Такой бородатый, вот с этим вместе живут.
Едва Гриша представил, что сейчас сюда, вместо него, приведут Тита, как его корень жизни, до того безвольно висящий и не подающий признаков жизни, вдруг вспомнил о своих служебных обязанностях.
– Ой! – взвизгнула черненькая, подпрыгнув на диванчике. – Смотрите! Он растет.
– И поднимается… – прошептала светленькая, тоже очень напуганная всеми этими метаморфозами.
– Матрена, ты рассказывала, как ходила с прачками на достопримечательность Герасима смотреть, – вспомнила Танечка. – Подойди сюда, посмотри.
