– Лишенный Модельера, Счастливчик будет беспомощным… Либо он добровольно напишет свое отречение, и мы сошлем его в Валаамский монастырь, либо он унаследует судьбу Павла Первого, слишком туго завязавшего на шее шелковый шарф… И тогда вы, наш имам и благодетель, возглавите страну! Только вы можете стать лидером новой России в ее ослепительно олигархическом воплощении!..
Зоб Плинтуса переливался спектром, как вершины Гималаев в час заката. Издавал звуки таинственных ритуальных мелодий, какие звучали несколько тысячелетий назад в дельте Нила. На поверхности зоба, как наскальные изображения, заметные лишь при низких лучах солнца, проступали странные животные, висящие вниз головой, рогатые быки с размятым чревом, свисающие из небес… И среди могучих тельцов висел и он, Плинтус, – как Один, как Осирис, как мексиканская кукарача и мордовская кикимора – вечно умирающее и воскресающее существо.
Плинтус скосил глаза к переносице, рассматривая рисунки на зобе, сказал Роткопфу:
– Принимаю ваш план. Последние страницы книги «Мед и пепел» будут осмыслены мной в духе услышанного.
Роткопф бережно взял Плинтуса под руку и медленно, как водят парализованного Папу Римского, повел обратно к друзьям…
И уже начиналось священное действо, на котором зиждилась религия могущественных жрецов, победивших мировые деньги. Наступил час возведения Плинтуса на Золотой Унитаз.
Из ворот дворца, по аллее, ведущей в центр города, выступила красочная процессия. Впереди, на шести боевых слонах, в облачении индийских воинов, ехали олигархи. Время от времени березовыми прутиками щекотали благородных животных за ухом, и те, поднимая хоботы, ревели голосом Иосифа Кобзона мелодии бывшего СССР. За ними, в роскошных носилках, под узорным балдахином, восседал Плинтус, в пышной восточной чалме, шелковых шароварах, скрестив по-турецки ноги в чувяках с загнутыми мысами. Великолепный малиновый бант прикрывал его зоб. Он держал в руках старинный телескоп из обсерватории Улугбека, наблюдая обратную сторону Луны. Носилки несли на плечах мускулистые негры из Республики Чад, проходящие обучение в Академии гуманитарных наук, где Плинтус читал курс аэробики. За ними, нарядной толпой, на одноколесных велосипедах, тонко сверкая спицами, катили клоуны, по совместительству – члены Серафимовского клуба, с завязанными морским узлом носами. Им сопутствовали певицы и плясуньи трех приглашенных на праздник ансамблей. Обнаженные и прекрасные, демонстрировали красоту и фацию своих ослепительных тел, не стесняясь прелестей, которые у каждой из красавиц имели свою неповторимую тайну. Следом тяжкой поступью шагали легионеры, утомленные Галльским походом, суровые, в шрамах, неся на плечах зазубренные копья. Вид идущих впереди обнаженных дев возбуждал отвыкших от женщин воинов, и они стыдливо прикрывали пах боевыми щитами. В смокингах, в безупречно белых манишках шли послы, отдавая дань почитания дипломатическому искусству Плинтуса. Геральдисты несли символы олигархической веры – алюминиевого орла, никелированную змею, усыпанного сапфирами паука, электронную цифру, пульсирующую в воздухе как шаровая молния, ковш расплавленной стали, из которого вылетали яркие золотые брызги, и огромный нефтяной факел, столь высокий, что от его пламени начинали гореть ветки сосен. Шествие замыкал сводный оркестр Общества глухих, который исполнял мелодии мюзиклов «Чикаго», «Норд-Ост» и «Собор Парижской Богоматери». Вся процессия, прикрываемая с воздуха вертолетами «апач», продвигалась к центру священного города, где сияло золотое солнце Унитаза.
Был ясный осенний день, когда воздух Подмосковья полон тончайших нежно-желтых переливов, серебряных паутинок и лучистых легковесных семян, которые несутся в голубизне, словно хрупкие звезды.
Плинтус величаво принимал полагавшиеся верховному жрецу почести. Его сняли с носилок, медленно, под курлыканье пролетавших журавлей, стали поднимать по ступеням. Ловкие слуги совлекали с него шаровары, подштанники. Стянули шитый серебром халат, бронежилет, дамскую комбинацию. Бережно расстегнули бандаж, развязали малиновый бант, давая зобу свободно разлиться по широкой груди, как разливается клюквенный кисель по клеенке. Его не торопились сажать на Унитаз, ибо он еще был слишком узок в бедрах и мог провалиться в золотую бездну, откуда еще никто не возвращался. Олигархи окружили подножье, опустились по-рыцарски на одно колено, приложили ладонь к сердцу, склонили в смирении головы.
Роткопф, признанный лидер и знаток заклинаний, начал читать священный текст на забытом праязыке:
– Мирандо эско элитаниум пурго ест. Эспрайто малиниум унитарум арагвис ластус…
При первых же звуках молитвы Плинтус стал расширяться, разбухать.
– Арата эпундра экусамта фивальду акту, – самозабвенно, закрыв глаза, возглашал Роткопф, и Плинтус утолщался в бедрах, расширялся в животе, становился соизмеримым с овальным седалищем. – Эката пеката щуката мэ, абуль фабуль дай мане, эк пек пуля пук, наур!..
