— Они притащили фальконеты — огромные такие пушки. Волы тянули их волоком всю дорогу, от самого Ньюри, — поведал Хью Петру Ломбарду. — Но артиллерия им не пригодилась. Они не успели даже расставить и зарядить орудия: одних волов перебили наши копейщики и стрелки, а другие угодили в ямы и утащили пушки за собой. Похоже, маршал не смог примириться с такой потерей и послал погонщиков и солдат вытаскивать пушки из ям. И вот представьте себе: волы ревут, раненые солдаты орут и зовут на помощь, капитаны сходят с ума от страха и ярости, а наши наездники вьются вокруг них, точно осы. До сих пор в ушах стоит! А ведь маршал тогда еще не знал, что арьергард его армии уже рассеян — спасибо конникам Красного Хью и Магуайра. Это благодаря им англичанам оказалось некуда отступать, когда им только и осталось, что спасаться бегством. Ирландские солдаты (а их среди англичан было немало) просто побросали оружие и как сквозь землю провалились — так мне потом рассказывал со смехом Красный Хью. Из всех великих бойцов, которых я знал, он был единственным, кто смеялся в бою. И когда побеждал, и когда проигрывал.
Позже в тот день один английский капитан прорвался сквозь заросли со своим полком. Его увидели со стен осажденного форта и подняли крик: защитники крепости видели, что сейчас случится, и пытались предостеречь своих спасителей. Но было слишком поздно: мушкетеры, которых О’Нил спрятал в траншее, уже поднялись во весь рост, словно соткавшись из клубов ружейного дыма, и открыли огонь. За мушкетерами стройными рядами выступили пикинеры, накрепко затвердившие науку Педро Бланко. Под их натиском англичане попятились обратно, торопясь укрыться за деревьями. Уворачиваясь от пик, кое-кто из них заметил странную вещь: прямо по земле тянулся длинный фитиль. Затем капитан увидел человека с горшком углей; тот подбежал к фитилю, поджег его и бросился наутек с криками: «Берегись!» Отступление завело англичан в очередную ловушку. Треща и рассыпая искры, фитиль догорел; огонь добрался до бочки с ольстерским порохом, прятавшейся в подлеске, и тот рванул с оглушительным грохотом, разметав тела и части тел на много ярдов вокруг.
Генри Багенал услышал взрыв и, обернувшись, увидел, как его перепуганные солдаты разбегаются во все стороны, торопясь убраться подальше от деревьев: где одна бочка, там и другая. Что же это было, что там стряслось? Багенал приподнял блестящее забрало шлема, чтобы лучше видеть — или вообще разглядеть хоть что-то в пороховом дыму, — и в ту же секунду его ударило в лоб. Он рухнул навзничь с коня, загрохотав сталью, а конь, гремя фланшардами, поскакал прочь, сквозь толпу. Англичане бежали в таком беспорядке, что не смогли даже перетащить в укрытие тело своего полководца.
— Мы так и не узнали, кто выпустил эту пулю, — сказал О’Нил Петру Ломбардскому.
— Может, то была и не пуля. Есть такие создания, что пускают особые стрелы метче самого искусного стрелка.
— И то правда, отче. И то правда.
Через несколько дней после сражения, когда все уцелевшие английские солдаты сдались О’Нилу, из Дублина пришло письмо:
— Очень это было странно, друг мой: как будто не маршал пошел на меня войной, а я — на него. Но что я терял? Лорд Тирконнел и другие вожди хотели вернуться домой с победой и собрать урожай, уже созревший на полях; так пусть же бедные проигравшие англичане и их союзники идут себе с Богом.
— В победе великодушен, — заметил Петр. — Господь и ангелы Его ведают, что ваше дело было правое и разум ваш не омрачился гневом.
О’Нил признательно кивнул.
— Но, — мягко добавил архиепископ, — не лучше ли было в тот миг триумфа двинуться на Дублин и одним огненным взмахом меча покончить...
— Возможно, — признал граф. — Многие так считали. Будь я уверен во всех своих союзниках; будь я уверен, что испанцы вот-вот придут на помощь; усомнись я хоть немного в том, что побежденные вспомнят мою милость, когда настанет время и мне просить о милости...
Петр накрыл ладонью руку Хью, лежавшую на мраморном столе. Дальше они сидели в молчании, в мерцании свечей; оба размышляли о днях и годах, которые последовали за той единственной в своем роде, несравненной победой; обо всех тех годах, за которые Господь не счел уместным прийти на помощь О’Нилу и ирландским лордам, сколько ни служили месс в Мадриде и Риме, сколько ни возносили молитв. Поражение следовало за поражением; граф словно спускался по широким ступеням мраморной лестницы Времен, пока наконец не ступил на борт корабля, который отчалил от берегов Ирландии и привез его сюда, в Рим, в этот сад, погружающийся во тьму.
