Вести о великой победе дошли до короля Филиппа II; ему нашептывали на ухо подробности, а он сидел, не поднимая век, недвижный и безмолвный, как изваяние. Хью О’Нил сразился и победил, сообщили ему; небывалый, неповторимый случай; он выиграл великую битву в каком-то никому не известном месте под названием Желтый брод.
Брод есть всегда: люди сражаются, чтобы узнать, кому из них суждено пересечь реку, а кому — нет.
Вскоре после той битвы, единственной и неповторимой, Джон Ди у себя в Праге получил известие — при помощи все той же стеганографической процедуры, медленной и мучительной, — что Филипп Испанский оставил сей бренный мир. Послание, которое он извлек из тысяч и тысяч одинаковых ангельских букв, переложенных на десятки алфавитов, гласило, что великая победа ирландского полководца на реке Блэкуотер стала большим утешением для умирающего. Ангел-посланник забрал последний вздох короля — вздох, что претворился в слова, которые ему предстояло доставить по назначению. Быть может, он немало подивился такому заданию, если смерть хоть что-то значит для таких существ. Джон Ди счел достойным удивления другое: что последние мысли католичнейшего из королей были обращены к Тирону, ирландскому зверю, сорвавшемуся с цепи. Когда-то он, Джон Ди, решил приковать этого зверя к королеве своим тайным искусством; но, быть может, не стоило этого делать?
Человеку не дано услышать, как смеются те, кто ждет в темноте под холмами и в замках на дне озер. Но внук Ньяла все же услышал этот смех, когда после битвы у Желтого брода к нему привели пленных английских капитанов и развязали им руки. Капитаны рассказали, как над их солдатами и рекрутами шутили шутки какие-то воображаемые существа — или, быть может, черти; уж те-то вполне настоящие, это известно каждому. Как можно сражаться с врагом, когда другие, невидимые враги уже выпили из тебя всю отвагу и веру?
Слушая эти рассказы, Хью О’Нил и сам смеялся от души. Он понял, что это за существа — коренастые, смурные, бородатые и в шляпах, хранители богатства, которое не ухватить рукой, — донимали англичан. Он ведь и сам когда-то встретил одного из них — давным-давно, на заре своей жизни, близ рата в Данганноне, куда привел его бард О’Махон, слепой О’Махон, который все же прекрасно видел, кто тогда вышел к маленькому Хью из-под земли.
То, что принес ему земляной человечек, было сущей безделицей: просто осколок кремня, обточенный словно рукою ребенка, решившего поиграть в мастера. Но этот осколок оставался при нем до сих пор, лежал в его собственной руке. Безголосый камень — и все же, казалось, он говорит, повелевает, советует. Хью погладил большим пальцем зернистую поверхность. Он не представлял себе, что мог сделать этот кремень для победы при Желтом броде; сам он не просил его помочь и никого не призывал с его помощью; и все же он верил, что избравшие его раскинули сеть на все четыре стороны Эрин — на север и на юг, на восток и на запад. Эта сеть все еще цела, и по нитям ее струятся силы: с севера — отвага, потребная и для войны, и для мира. С запада — ученость и дар сказителя, потребный для того, чтобы ни одно из великих дел никогда не забылось. С востока — гостеприимство и песнь; они потребны для того, чтобы славить ученость и отвагу и вознаграждать королей, хранящих мир таким, каким мы его знаем. С юга же, из Мунстера, приходит музыка, и с нею — все блага земли, и с нею — могучие жены, бессмертные и прекрасные. Вот они каковы, четыре части. Но внутри у Хью О’Нила, как и у всех, были еще четыре, другие и те же самые: Слева и Справа, Впереди и Сзади. А при каждых четырех частях имелась еще и пятая, такая же огромная, как остальные, и название этой пятой части было ответом на загадку, которую О’Махон загадал ему давным-давно, когда учил маленького Хью именам четырех великих четвертей страны. Крутись — не крутись, а глазами эту пятую часть не увидишь; она не далеко, не близко, не впереди, не сзади, а просто
