После этого Инин осталась совсем одна. И она знала, что должна сделать. Он хотел, чтобы все случилось в часовне маленького монастыря, где ему дали кров и работу, когда он только-только сюда приехал, но Инин не согласилась. Она предпочла старую церковь, которая показалась бы прохожему ветхими развалинами. В этой церкви, под небом, видневшимся сквозь проломы в крыше, безо всякого священника, без свидетелей (не считая деревенских женщин, которые с недавних пор стали приглядывать за Инин, почуяв на ней печать неблагого), она принесла обеты, связавшие ее с Кормаком Берком, отверженным сыном графа Кланрикарда[85]. Он надел ей на палец кольцо своей покойной матери. Она вручила ему крохотный псалтырь, запирающийся на ключик, – ее отец любил и берег эту книжицу. Той ночью в доме на холме она заявила Кормаку, что не пустит его в свою постель ни сейчас – в ее-то положении, ни потом, никогда. Их брак, если это можно назвать браком, останется целомудренным. «Я – чудовище, – сказала она Кормаку, глядя на него огромными, горящими глазами. – И то, что растет во мне, – тоже чудовище, еще страшнее. И если оно не пожрет меня изнутри, то наверняка прикончит при родах».
На шестом месяце она гуляла по берегу босиком, плотно закутав шалью себя и будущего ребенка. В часы отлива каменистая отмель вдалеке обнажалась, и тюлени целым стадом выходили на солнышко погреть свои холодные тела, хлопали ластами, поднимались, задирали головы и снова укладывались. Рыбаки говорили: когда они начинают вот так собираться, это значит, что самки ждут детенышей и опростаются к зиме.
И она тоже.
Тюлени пели; так называли это рыбаки. Порою один из них или несколько выбирались на берег и принимались жутко хрипеть или кряхтеть; такие звуки издает пьяный, если не может удержать вино в желудке. Но когда они собирались на своем каменном ложе вдали от берега и заводили песню все вместе или по очереди, отвечая друг другу, то было совсем другое дело. Звучало приятно. Инин это выводило из себя. Она возненавидела эту их песню – словно льнущую к ней, чарующую, подчиняющую. «
На восьмом месяце Кормак Берк ушел. Он ходил за ней следом много дней, когда она спускалась на берег и гуляла, глядя на море, но всегда держался поодаль, не хотел подходить близко, и ее это устраивало. Так он не мог слышать проклятия, которые она выкрикивала на ветер, – слышал только, что она что-то кричит. По ночам она засыпала одна на своей старой кровати; женщины из деревни, взявшиеся приглядывать за ней, по очереди ночевали рядом, на полу или на пороге. Случались дни, когда она могла терпеть общество Кормака, и тогда они вдвоем сидели в большой комнате, но почти все время молчали; Инин ткала на ручном станке, а Кормак читал учебник латыни, который когда-то дали ему братья из монастыря. Когда она ложилась спать, он устраивался на настиле, где умер ее отец, но не всякую ночь: само это место, и витавшие в нем воспоминания, и холодное упрямство Инин приводили его в отчаяние; он чувствовал себя так, словно его освежевали, выпотрошили и разделали. И когда сносить это уже не хватало сил, Кормак вставал посреди ночи и до утра где-то бродил или шел в монастырь и звонил в колокольчик у двери, чтобы его впустили. И в конце концов сердце его иссохло.
Когда тюленихи дали приплод, рыбаки вышли в море за щенками – ловить их сетью или разбивать им мягкие головы длинными дубинками. Это была опасная работа – большой самец мог запросто перевернуть легкую кожаную лодку. Инин смотрела на битву тюленей, лодок и моря; в тот день она ни разу не обернулась на Кормака и не увидела, как он ушел.
