О’Нил выпил вина с пряными травами; ближайшие родичи облачили его в шафрановую мантию с широким кушаком. Подпоясавшись древним мечом О’Нилов, он вышел из шатра под приветственные кличи О’Хейганов и звон мечей, бьющих в щиты. Он знал, что этот звон не стихнет всю дорогу, пока он будет идти к Камню. Кое-кто был уже навеселе. Сейчас его окружали те самые люди – или сыновья тех людей, которые когда-то приняли его как воспитанника, а теперь воспитывали двоих его сыновей. В стародавние времена все брегоны, толковавшие законы для О’Нилов, были из О’Хейганов, и сегодня людям этого клана предстояло исполнить то, что по праву могли сделать – и всегда делали – только они, когда приходил час объявить нового внука Ньяла. Под стоны волынок и голоса старейшин, наперебой выкрикивавших родословные, которые они помнили наизусть, слово в слово, Хью взошел на каменный престол и обернулся к толпе. Он увидел лица, знакомые с детства, – те, кто был тогда молод, уже поседели, отпустили длинные бороды. Плакать Хью не хотел, а засмеяться не мог – такая огромная любовь к этим людям переполнила его сердце. Сказав все, что полагалось сказать, старший из этих старейшин О’Хейганов встал перед ним, подняв тонкую белую руку, скрывавшую в самой своей хрупкости и слабости великую мощь О’Нилов; и рука эта сжимала тот самый жезл, который до него был вручен дяде Хью О’Нила, Шейну, а перед тем – деду Хью О’Нила, Конну. Сам Хью О’Нил, потомок Ньяла Девяти Заложников, принял жезл и вознес его над головой, и вся толпа вздохнула, как один человек, изумляясь чуду и принимая своего короля. И, щурясь от солнца, Хью О’Нил увидел, что за спинами его родичей и верных бойцов колышутся в полуденном мареве другие, незнакомые лица; были среди них и старцы, увенчанные коронами, и юноши с длинными копьями, точно сотканными из солнечного серебра; и беловолосые дети, то ли нагие, то ли облаченные в бледную пустоту; и все они смотрели на него спокойно, оценивая, но не судя.
Граф Тирон был человеком, разделенным надвое. Он желал быть цельным и простым и считал себя таковым хотя бы в некотором смысле, но чаще все же чувствовал, что это не так. Он ощущал этот раскол или двойственность, какую-то излишнюю сложность, во всем из чего состоял: в своих мыслях и духе, в своем языке, в своих надеждах, страхах и устремлениях, в своей любви и ненависти. Он знал, из-за кого – или из-за чего – возник этот раскол, и искал в себе то цельное «я», которым себя считал; но, подобно кораблю в поисках гавани, пытающемуся избежать по одному борту рифов, а по другому – отмелей, продолжал лавировать между двумя своими половинами.
Когда-то в юности, еще до того, как он стал графом или, тем паче, внуком Ньяла, Хью наблюдал на лондонском рынке за схваткой двух борцов: оба были сильны, и ни один не уступал другому. Один был бледный и безволосый, другой – чернокожий, из Атлантиды или Африки; у второго кожа блестела, а мускулы под ней бугрились, как у коня; у первого на коже оставались красные пятна от захватов. Хью ощущал, как его собственные мышцы невольно напрягаются, когда кто-то из борцов напрягал свои или притопывал босой ногой по опилкам, забрызганным кровью. Они сцепились так крепко, что, казалось, на арене стоит одно существо о двух головах. Но в конце концов один бросил другого наземь и не дал ему подняться, пока не окончился отсчет, а потом вскочил и, ликуя, поднял руки над головой. Зрители радостно зашумели и стали кидать ему монеты. Хью помнил все это до сих пор. Но, странное дело, забыл, кто из двоих вышел победителем – бело-красный или черный, с конскими мускулами.
Английские рыцари, когда-то прибывшие на остров Ирландия с королем Генрихом II и положившие начало Беркам и Десмондам, Томондам и Килдарам, так и не заселили север и не переделали его по своему хотению, как юг; в Ольстере не было староанглийских графов, предки которых пришли бы, по выражению Джона Ди, с островов Британника. Не из таких графов был и сам Хью, несмотря на свой английский титул: все его предки родились на той земле, которой он ныне владел. Но в каком-то смысле он был англичанином в большей мере, чем все эти южные потомки англичан. Лишь немногие из хорошо знакомых ему ирландцев могли говорить или хотя бы понимали по-английски, и женщин среди них почти не было; сам же и говорил по-английски хорошо, и читал сносно; письма для него писал Педро Бланко, но с его слов, под диктовку. Друг его детства, Филип Сидней, считал его англичанином, таким же галантным рыцарем, как он сам; отец Филипа, сэр Генри, приписывал мятежные порывы Хью древнему ирландскому Адаму, дремлющему в его душе и временами пытающемуся выйти на свет. Хью любил их обоих, но понимал, что ни тот ни другой не знает его по-настоящему.
