На исходе лета – того же лета, когда он стал внуком Ньяла с благословения народа, к которому принадлежал, – и прекрасно сознавая, что совершает тяжкий грех против духа своей покойной жены, Хью начал готовиться к новому браку. Женщина, завладевшая его сердцем, была дочерью бывшего английского маршала, Николаса Багенала, который не один десяток лет возглавлял королевскую армию в Ирландии. Нынешний маршал, Генри, сын Николаса, приходился родным братом женщине, которую Хью вознамерился завоевать. Генри Багенал презирал ирландцев вообще и О’Нилов в особенности. Незадолго до того к этой женщине посватался старый Турлох Линьях О’Нил, все еще не вернувшийся в Ирландию и притязавший на титулы, на которые не имел никаких прав. По слухам, юный маршал заявил, что предпочел бы смотреть, как она горит на костре, чем отдать ее за О’Нила.
Ее звали Мейбл. В этом году ей сравнялось двадцать – по гаэльским меркам старовата для брака, но не по английским. Четырех ее старших сестер Генри Багенал пристроил за англичан-колонистов: двух – за Планкеттов, одну – за Лофтаса, одну – за Барнуолла. Хью О’Нилу было сорок два; в его рыжей бороде уже пробивалась проседь. Дело казалось безнадежным.
Впервые он увидел ее в Дублинском замке, на собрании королевского совета, куда его пригласили в очередной раз; приглашения рассылал Генри Багенал, и Хью нередко отклонял их. Но на сей раз он все же приехал; опасаясь, что его могут заковать в цепи (его
В тот день, проходя по двору замка, он поднял голову и увидел женщину, выглядывавшую из окна. Она опиралась на подоконник; длинные распущенные волосы сверкали красным золотом, и кожа ее в лучах вечернего солнца тоже казалась золотой. Ее как будто что-то развеселило, отметил Хью; а может, заинтересовало. Он приподнял шляпу, как было положено, и она улыбнулась – ну, может быть. Он отвернулся к своим людям, отдал приказы, а когда снова посмотрел на окно, ее уже не было.
Позже он узнал, что обычно она не приезжала с братом в Дублин, а останавливалась в Ньюри, в одном из домов, принадлежавших Багеналам – прочных, но изысканных, в английском стиле, обставленных и украшенных по-лондонски, – или у своих сестер, чаще всего у Мэри Барнуолл, с которой была дружна ближе, чем с остальными. Все это Хью выяснил урывками, из разговоров с помощниками Генри, и собрал в одну картину, насколько смог, во время визитов к Багеналам в Ньюри, куда его иногда приглашали заодно с другими гостями (правда, нечасто). На этих собраниях она обычно появлялась с матерью; она приносила брату новости или советовалась с ним по хозяйству; и только здесь Хью начал узнавать о ней хоть что-то. Здесь он впервые услышал, как она говорит. И заговорил с ней сам: поднялся из-за круглого маршальского стола, поклонился ее матери, приложился к ее руке, повернулся к дочери, отвесил еще один поклон, не такой глубокий, и, наконец, спросил, как ее зовут.
– Мой брат упоминал о вас, ваше сиятельство. – Таковы были ее первые слова, обращенные к нему одному. Генри сидел в своем высоком кресле неподвижно и смотрел на Хью без улыбки.
– Не сомневаюсь, – сказал Хью. – Надеюсь только, что не в таких выражениях, чтобы вы сочли меня врагом.
– Я никого не считаю врагом, – ответила она, глядя ему в глаза. – Кроме тех, кто считает врагом меня.
– Я – не из них.
Она присела в легком реверансе, отвернулась от него – сперва всем телом и только в последнюю очередь глазами (как ему подумалось) – и вышла из комнаты; ему хватило осторожности не провожать ее взглядом; он тотчас подхватил нить разговора, шедшего за столом до того, как появились женщины, и никто ничего не заметил. Но как же ему заговорить с ней еще раз и наедине?
Вышло так, что в следующий раз не он заговорил с ней, а она – с ним. И она сама сумела встретиться наедине.
Сэра Патрика Барнуолла, мужа ее сестры Мэри, Хью хорошо знал. Тот был католиком, в отличие от Багеналов, но англичане закрывали глаза на подобные мелочи: лишь бы человек был надежный и оставался на их стороне. У Барнуоллов Мейбл чувствовала себя куда свободнее, чем дома. Когда Хью приехал к ним (заранее выспросив у сэра Патрика, когда они ждут ее в гости), спешился и встал у двери, Мейбл сама ему открыла.
– Вы хорошо держитесь в седле, сэр, – сказала она. – Я заметила вас на дороге, вон из того окна.
Она вышла за порог, встала рядом с Хью, указывая наверх, и добавила:
– Сэр Патрик обедает.
– А вы – нет?
– Я питаюсь воздухом и ароматом роз, – со спокойной уверенностью заявила она и тут же тихонько рассмеялась – очень уж забавно он удивился ее словам. – Ладно, ладно. На самом деле я поздно встала и обедать тоже буду поздно. Такая уж у меня привычка.
