Именно Мейбл придумала, как доказать, что она не поддалась греху, хоть и сбежала с возлюбленным, точно Грайне – со своим Диармайдом, и как им пожениться по всем правилам, но чтобы Генри ничего не узнал, пока не станет слишком поздно. Она расхаживала взад-вперед по комнате и, постукивая указательным пальцем одной руки по ладони другой, объясняла ему, как все устроить. Дослушав до конца, Хью пришел в восторг и от души рассмеялся. Она придумала отличный план – и он сказал ей, что когда-нибудь историю их женитьбы будут вспоминать и пересказывать не реже, чем повесть о Дейрдре и Найси. А коль скоро она сама выказала желание покинуть ради него свой дом и семью и просила его поторопиться, а в ту ночь сама перебралась из-за спины Уильяма Уоррена за спину Хью О’Нила и крепко обхватила его руками, прижалась к нему щекой и поддернула юбки, чтобы ехать верхом по-мужски, – коль скоро она все это проделала сама, по доброй воле, то, быть может, он и не нарушил клятвы, которую дал Шиван. Он не искал себе новую жену, а лишь принял женщину, которая сама пожелала взять его в мужья, – уступил ей, как женщина уступает мужчине. Годы спустя, уже в Риме, когда его долгая исповедь Петру Ломбардскому дошла до этих событий, архиепископ назвал его рассуждения казуистикой: дескать, Хью просто убедил себя, что в его дурном поступке не было ничего дурного. «Но, как бы то ни было, – добавил Петр, – вы женились; и хотя это и впрямь было нарушением прежней клятвы, но сама по себе женитьба – не грех». Правда, грехом или беззаконием в глазах Господа могло считаться другое, а именно, что Мейбл и Хью сочетал браком протестантский епископ из Мита. Этот человек, Джонс, с которым Хью О’Нил был и прежде знаком и которого хорошо знали и любили Мейбл и ее сестры, совершил над ними обряд у себя в Драмкондре, в епископском дворце. Однако епископ был человеком мудрым и позже объяснил Генри Багеналу (в ярости вопрошавшему, почему он, епископ, на это пошел), что он со всем тщанием расспросил Мейбл и убедился, что она все еще целомудренна и желает вступить в брак по доброй воле. «Она сказала мне, что граф Тирон никогда бы не посмел ее похитить, если бы она сама на это не согласилась и сама не придумала, как ей спастись (да, именно так она и сказала!)». Конечно, протестантский обряд был неканоническим и, в сущности, недействительным, но Мейбл шепнула на ухо Хью – как великую тайну, которую надлежит хранить вечно, – что она католичка с самого детства; никто из родных об этом не знал, а знала только ее любимая служанка, ирландская девушка, которая научила ее молитвам и молилась вместе с ней. Лежа рядом с Мейбл, подложив руку под щеку, Хью О’Нил смотрел на нее и улыбался: это было еще одно чудо.
Наутро после свадьбы Мейбл заметила на груди у мужа какую-то странную вещицу на цепочке, которую не разглядела ночью, в темноте. Она попыталась снять ее, но Хью не позволил – лишь повернул подвеску к ней и спросил, что она видит. За все время то была лишь третья живая душа, заглянувшая в черное зеркало. Мейбл долго вглядывалась, наморщив лоб, и наконец сказала, что видит только себя, но смутно.
Хью О’Нил никогда не видел в этом зеркале себя – ни единого разу с тех пор, как посмотрел в него впервые.
– Это подарок, – сказал он. – От одного мудрого человека из Англии. Он сказал, этот камень будет меня защищать.
Мейбл посмотрела мужу в лицо; ей показалось, будто он ищет в черном зеркале собственное отражение, но она ошибалась.
– Дай Бог, чтобы так оно и было, – сказала она.
