Кремень и зеркало полностью

Но Хью опять замолчал, замкнулся в себе и больше не отзывался на попытки жены развеселить его. Солнце уже садилось, когда один из людей графа, некто Галлахер, принес им ужин. История сохранила те несколько фраз, которыми Хью перекинулся с Галлахером; скорее всего, Галлахер сам об этом кому-то рассказал, но кому – неизвестно. Так или иначе, их недолгий разговор остался в хрониках тех времен вместе со всем остальным, что вскоре раскрасило мир именно так, как и предчувствовал Хью.

Где это ты пропадал? (спросил граф, если верить молве).

Смотрел, как люди делают одно дело, дело недоброе. И что же они такое делали?

Убивали Фелима Мак-Турлоха.

И как, убили?

Ага.

А сына его, Донала Ога, тоже убили? Ага, обоих убили и трупы в воду.

Должно быть, на этом месте Хью обернулся и посмотрел на Мейбл – видать, хотел выяснить, что из этого она поняла, – а потом снова повернулся к Галлахеру и спросил уже совсем другим тоном:

– А что, так и не сыскался болт, который я пустил с лодки? Мейбл вскрикнула. Мейбл вскинула руки и зажала себе рот, словно сдерживая новые крики, рвущиеся из горла. Мейбл, судя по всему, очень расстроилась.

О дальнейшем хроники молчат: из разговора между графом и его женой Галлахер не понял ни слова, потому что говорили они по-английски. Хью О’Нил встал и подошел к Мейбл, потирая большими пальцами указательные, и на какой-то миг ей почудилось, что он сейчас убьет и ее.

– Жаль, что ты здесь, – сказал он. – Не стоило тебе это слышать.

Мейбл знала лишь крохи ирландского: переняла их от нянек и слуг, когда еще малышкой носилась по дому, бегала на кухню, в сад и прачечную или на псарню посмотреть на щенков. (Всякий ребенок понемногу учит язык, когда слышит, как на нем говорят; точно так же и Хью впитывал, будто из воздуха, язык англичан, когда жил у сэра Генри Сиднея.) И этих крох ей хватило. Она поняла, что было сделано, и поняла, что это сделали по приказу Хью.

– Он был шпионом и предателем, – сказал он, незаметно подавая Галлахеру знак, чтобы тот проваливал, но Галлахер не послушался.

– Значит, они убили его? Твои О’Хейганы? Этого перепуганного человечка? И его сына? Я все поняла, и не надо мне лгать.

– Не дело тебе спрашивать о таких вещах и требовать ответа. Плохо, что ты вообще об этом услышала. Больше ты не будешь задавать никаких вопросов о моих поступках и решениях. Это для твоего же блага: я хочу, чтобы ты жила в мире и покое.

– Ты чудовище!

– Ты ничего не знаешь.

– Скольких ты уже приказал убить этим своим О’Хейганам или еще кому? Многих, да? Сколько сотен?

Так они проговорили дотемна и высказали друг другу немало. Хью был в ярости, а Мейбл с трудом сдерживала слезы гнева. Разговор был странный: даже если Галлахер или кто-то еще подслушивал, он все равно ничего бы не понял. Брат и отец были правы, воскликнула Мейбл, все ирландцы – убийцы, и теперь она сама убедилась. А знаешь ли ты, прошипел Хью, скольких гаэлов ее брат и отец послали на смерть? Скольких они повесили, колесовали, зарезали, как скотину? Да, и детей – тоже, как на острове Ратлин, где ее дражайший папочка, сэр Николас Багенал, командовал арьергардом. Его офицеры не щадили ни стариков, ни женщин, а младенцев отрывали от материнской груди и разбивали им головы о камни.