— За царя! — заученно сипел унтер-офицер Дракозуб, клеймя нерадивых слушателей. — Чтоб знали назубок: «Победы благоверному императору нашему Николаю Александровичу…»
Где он, этот благоверный царь-император? В неведомом Санкт-Петербурге, ставшем недавно Петроградом? Что знает он о царе? Разве только солдатскую байку, которая обошла все окопы после того, как Николаю повесили на грудь Георгиевский крест: дескать, царь-батюшка с Егорием, а царица-матушка с Григорием.
Нет, неохота умирать за такого царя!
— За отечество! — И унтер-офицер Дракозуб многозначительно поглядывал в сторону инородцев.
Была весна, первая его мирная весна с тысяча девятьсот четырнадцатого года. Кавалерийский полк, которым он командовал, расквартировали в маленьком тихом азиатском городке на монгольской границе. Городок самый заштатный, но любители чая во всей Российской империи, особенно купцы и трактирщики, были наслышаны о нем. Через этот город с давних пор русские и китайские торговцы возили всевозможные товары, и особенно знаменитый китайский чай.
Счастливому случаю было угодно, чтобы здесь весной двадцать третьего года произошло событие, вообще-то говоря, касавшееся лишь двух человек: его и ее.
По многим дорогам кочевая беспокойная военная судьба водила Константина Рокоссовского: от фольварков и перелесков Лодзинского воеводства до сумрачных стен Китая. А свое личное счастье он нашел в забытом богом городке.
Куда деваться в таком городишке в свободный от службы вечер? Можно, конечно, по примеру офицеров старой русской армии ночи напролет резаться в карты или пить горькую.
Нет, в карты он не играл, пьянства не терпел.
Оставались только книги. Да еще театр.
Был в Кяхте небольшой городской театр, на подмостках которого выступали местные любители драматического искусства. Порой сюда неисповедимыми путями добирались из Европейской России бродячие труппы профессионалов. Репертуар был известный: «Бедность не порок», «Дети Ванюшина», «Наталка-Полтавка»…
И конечно, Чехов: «Три сестры», «Вишневый сад», «Чайка»…
В тот вечер шла «Чайка».
Уже Нина Заречная, в белом платье, молодая и прекрасная, произнесла свой знаменитый монолог: «Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени…»
Уже Дорн сказал печальные слова о любви и колдовском озере.
Занавес опустился. Вспыхнул свет. Антракт.
Рокоссовский, сидевший в партере, поднялся: теперь можно и покурить.
Вдрут увидел невдалеке, в шестом ряду, нескольких девушек. Совсем молоденьких, верно еще гимназисток, ровесниц Нины Заречной. Они взволнованно и горячо обменивались впечатлениями, еще жили всем тем, что происходило на сцене.
Была среди гимназисточек маленькая девушка с темными живыми глазами. Как блестят ее глаза! От недавних переживаний? Или они всегда такие?
Рокоссовский положил в карман портсигар: курить уже не хотелось. Было такое ощущение, словно сюда, в тесноватый и душный театральный зал, в толпу разношерстной будничной публики, вдруг залетела красивая и нежная чайка.
Настоящая любовь может быть только с первого взгляда.
Постепенно, спокойно, с годами возникает дружба, приходят уважение и доверие, появляется привычка, пробуждается нежность, вырастает преданность.
Но любовь, настоящая любовь, бывает только с первого взгляда. Она поражает, как гром небесный. На всю жизнь. Еще в «Песне Песней» сказано:
Пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих.
Так Анна поразила Вронского, так Татьяну поразил Онегин. Девушка заметила, что на нее смотрит высокий красивый военный в ловко сидящей форме. С двумя боевыми орденами Красного Знамени на груди.
Смутилась. Нахмурилась. Отвернулась: «Вот еще! Что он так смотрит?»
По ночным улицам уже спящего городка расходилась театральная публика. Шли, весело переговариваясь и девушки-гимназистки из шестого ряда партера. У приземистого домика остановились, попрощались со своей подругой Юлией.
Никто из них не обратил особого внимания на высокого военного, который шел сзади. Шел не спеша, вроде и дела ему нет до маячащих впереди девчонок.
Потянулись дни, недели, месяцы. Мало ли у командира полка обязанностей, забот, тревог и огорчений?
Боевая готовность, боевая и политическая подготовка, смотры и учения. Материально-бытовое и медицинское обслуживание. Сотни больших и малых дел.
Но все же порой, когда становилось особенно нестерпимо, Рокоссовский садился на своего Орлика и то рысью, то шагом проезжал по той улице, мимо того приземистого домика, мимо тех окон, за занавесками которых жила его любовь. Он и не надеялся увидеть ее в проеме окна, за легкой занавеской. Ему просто хотелось еще раз посмотреть на ее милый дом, на ее окна, на две липы, растущие у калитки.
Судьба была благосклонна к нему. Она дала ему высокий рост, красивое благородное лицо, ровный, спокойный характер. Она дала ему надежное мужество солдата и талант командира.
Одного ему не дала судьба: легкой бойкости и предприимчивой находчивости в обращении с понравившейся девушкой.
