Целый год Рокоссовский ждал счастливого случая. Уже Юля и все ее родные догадывались, почему красавец кавалерист так часто проезжает по их улице, мимо их дома. Завидя всадника, звали: «Юля, скорей, скорей! Опять твой рыцарь едет».
Юля сердилась, но все же украдкой приподнимала занавеску.
Помог случай. Как-то раз Рокоссовский увидел, что один из молодых командиров в воскресный день на бульваре прогуливается с девушками, среди которых была и его Чайка.
Попросил, преодолевая неловкость:
— Представьте меня ей.
— Представить? — с некоторым недоумением переспросил командир. — Да я вас просто познакомлю.
В следующее воскресенье знакомство состоялось. Полвека спустя Юлия Петровна Рокоссовская рассказывала:
— Первое, что поразило меня, — это его застенчивость, его, я бы сказала, рыцарское отношение ко мне, к девчонке.
На всю жизнь запомнился ей тот первый вечер, когда они шли по темным, спящим улицам городка. Азиатская бледно-зеленая луна стояла в небе, черное кружево теней лежало под ногами, ночные фиалки, не слышные днем, пахли пряно и нежно.
Они шли мимо массивных древних стен гостиного двора, мимо старых купеческих особняков. Громада Троицкого собора чугунной чернотой врезалась в небо. Было тихо. Только далеко за садами молодо и заливисто лаяла собака.
Говорили, говорили… Впрочем, больше говорила она. Он и тогда не был особенно разговорчивым.
— Правда, тихий у нас городок? Даже трудно поверить, что по этой дороге когда-то тянулись торговые караваны в Монголию, в Китай. — И Юлия прочла строчки из запомнившегося стихотворения: — «Запад есть Запад, Восток есть Восток».
— Киплинг.
Юлия вопросительно посмотрела'на своего спутника:
— Вы любите стихи?
— Люблю.
Это было удивительно, неожиданно. Военный, кавалерист, герой войны (видно по орденам) — и вдруг любит стихи.
Попросила:
— Прочтите. Наизусть что-нибудь помните?
— Помнить-то помню… — проговорил он нерешительно.
— Пожалуйста!
— Стоит ли?
— Прошу.
— Я не умею декламировать.
— Очень прошу.
И он стал читать.
Потом Юлия Петровна Рокоссовская говорила:
— Вероятно, это покажется неправдоподобным, но я до сих пор помню тот его тихий, взволнованный голос.
Он тогда читал:
Она знала эти стихи, знала, кто их написал. Все же ей казалось, что высокий командир-кавалерист читает стихи о себе. Степь, дым, пыль и кровь. Вскачь несутся конники. Среди них, вскинув саблю над головой, скачет он.
— Я, кажется, напугал вас жестокими стихами, — смущенно проговорил он, всматриваясь в лицо притихшей девушки. — Плач! Кровь! Лучше прочту о другом.
Вот как бывает в жизни! В тот вечер решилась и ее судьба.
Теперь они стали встречаться часто. Наступил день, когда он пришел в ее дом и сделал предложение.
Все родные Юлии, особенно отец, были решительно против.
— Ты с ума сошла! Он военный, а военные как цыгане. Сегодня здесь, завтра там! Завезет тебя за Урал, на запад, или еще хуже — в Китай. И бросит!
Но она уже решила. Она верила. Верила не только его словам, верила его глазам, влюбленным и чистым.
И сказала ему:
— Да!
Прошло немного времени — и увез красавец кавалерист молоденькую девушку с темными глазами из Кяхты, и стала она делить с ним все тяготы, испытания и все счастье военной жизни: жена комбрига, жена комдива, жена генерала, жена Маршала Советского Союза — Юлия Петровна Рокоссовская.
Сестру он видел в последний раз лет тридцать назад. Почти всю жизнь они прожили в разных мирах, как бы на разных планетах: он — на земле социализма, она — в Польше.
Время словно туманом окутало образ Хеленки, оставшейся в далеком, неправдоподобном прошлом.
Но теперь, когда его войска начали освобождать польскую землю, он все чаще и чаще возвращался мыслью к тем дням, когда Хеленка была подростком, веселой девчонкой варшавского предместья.
Тревога бередила душу. Как там Хелена в оккупированной гитлеровцами Варшаве? Что будет с ней, если немцы дознаются, что она сестра Маршала Советского Союза Рокоссовского?
Думы о сестре сливались с думами о Польше. Воображение черной краской рисовало картины одну тягостнее другой.
Ржавая колючая проволока в шесть рядов… Смотровые вышки с пулеметными жалами… Рвы…
Злобные глаза овчарок…
Виселицы…
Смрадный дым крематориев…
Мадонны с мертвыми младенцами на руках…
Распятия Христа, втоптанные в грязь немецкими сапогами…
Польша?
Да совсем и не Польша это! Нет Польши, есть придуманное немцами оскорбительное название — генерал-губернаторство.
Когда советские армии стали приближаться к Висле, к Варшаве, немецкие оккупационные власти приняли драконовские меры, чтобы обезопасить свои тылы. Процедура испытанная: одних поляков расстрелять, других отправить в концентрационные лагеря, третьих увезти на каторгу в Германию.
