«Театр? Развлечения? Почти никуда не ходим. Друзей, таких, чтоб в доме часто принимать или самим навещать, — не нажили, аульские знакомые, где муж командовал дивизией, недалеко… Но… опять же политика. Александр Иванович, будучи в Приднестровье, просил в 93-м гвардейских офицеров не выводить части к Белому дому. Обещал никому руки не подать, если примут участие… И отношения с руководством города тоже не очень. Дочь проведать, живущую там, с превеликим удовольствием, а губернатором ехать. Боже упаси. Нет, разные там отношения с людьми, сложные и разные. Да и дом — уже здесь, в Москве, в Крылатском.»
В дверях внезапно появляется юноша. Интересуется обедом…
«Ну, сделай там себе чего-нибудь», — Инна Александровна не поднимается с дивана. Я был в доме впервые, и она отдавала должное этикету (позже вполне могла позволить себе забраться с ногами на диван). Коротко кивнула на дверь: «Племянник».
Племянник исчезает так же незаметно. И что характерно — на меня ноль внимания. Ни слова, ни взгляда. Я потом привыкну к скрипу дверей других комнат, осторожным шагам никогда не выходящих к гостям людей. При последующих телесъемках в доме я прекрасно знал, что в закрытой наглухо дальней комнате продолжается жизнь многочисленных родственников.
Генеральскую квартиру дадут 30 декабря 1991 года. Дату запомнит навечно, как дни рождения внуков. Жилплощадь упала с самого неба — следом за интервью Ельцина в теленовостях, что он берет Лебедя под свою защиту. По крайней мере, у Инны Александровны так отложился главный смысл слов президента о муже… В 1992-м генерал скажет, что едет дней на десять под Харьков выводить очередную десантную часть из стран ближнего зарубежья на родину. А в штабе сердобольные люди подведут — позвонят ей и скажут, что Александр Иванович звонил «оттуда, откуда Вы знаете, велел передать, что там, где он сейчас, все нормально, не надо верить телевизору». Так она узнает про Приднестровье.
Совсем неожиданно, много позже я услышу из уст старого знакомого Александра Ивановича четкую, словно математически выверенную, формулировку отношения генерала к жене: «Она — безусловно, его единственный близкий друг. Он всю жизнь доказывает ей, что стоит ее выбора, что он самый-самый. Добивается, чтобы прежде всего она признала его таланты».
Вспоминая Инну Александровну мне ничего не хочется искажать в этой формуле. Но, когда генерал заявит журналистам, что уволил своего пресс-секретаря вследствие нашумевшей истории с опубликованием за его подписью плагиата, я позвоню Инне Александровне. Совсем по другому поводу. И услышу: «Саша, неужели Вы могли так подставить Лебедя, о чем все кругом говорят?» Я ответил только: «А Вы спросите Александра Ивановича, как было дело в действительности…».
Меня сильно оскорбило и покоробило то, что Лебедь, коли об этом шла речь дома, не сказал правды.
Семь вечера. Малый театр. «Чайка». От неприветливого по случаю недосыпа шефа получил урок, что называется, с порога. Я автоматически шагнул помочь Инне Александровне скинуть шубу и, слава Богу, рядом была моя жена, которая смягчила реакцию генерала. С тех пор я усвоил, что никогда, нигде и никто, кроме генерала, не может ухаживать за его женой, выполняя даже роль гардеробщика. Стакан сока и то непременно сам придвигал…
Во время спектакля видел, как мужественно Александр Иванович держит удар судьбы и не спит. В перерыве по просьбе Инны Александровны нашел у администратора кофе. Оказался нерастворимый, мелкомолотый. Генерал пил под смешки женщин, отплевывался, но проснулся. Даже написал на висевшей рядом афише «Царя Иоанна» что, видимо, забыл добавить прошлый раз: «Ничтожный царь — это страшно».
Спектакль Лебеди смотрели внимательно, прилежно, тихо, аккуратно, пристально. На лицах никакие эмоции не отражались. В зале смех — а у них, максимум, легкая улыбка на губах. Трагедийная пауза — полное самообладание. Вообще, когда я в ту пору заговаривал с ними о театре, Лебеди называли только Малый, классический стиль им ближе, понятнее. Александр Иванович добавлял, что классика полезней.
Дали занавес. Актер Михайлов жестом пригласил за кулисы. Нельзя не пойти.
Застолье в синей гостиной с роялем. Дуэт Михайлова с Муравьевой. Эдакий веселый, легкий сабантуй умных людей, решивших поупражняться в юморе, в сочинительстве добрых и, вместе с тем, державных тостов.
Отдельно держались пять-шесть японцев. Кажется, спонсоры гастролей Малого в Японию. Буквально рты разинули, увидев Лебедя. Заворковали что-то, комбинируя из двух слов «чайка, Лебедь». Как водится, напросились вместе с ним сфотографироваться. И тут Александр Иванович сразил всех. Достал из кармана внушительную пачку долларов, десять тысяч, и протянул Юрию Соломину «для нужд труппы». Обернулся: «Спорим, что японцам это — слабо?» Те стушевались окончательно. Инна Александровна, чтобы как-то сгладить неловкость, предложила тост «за женское начало в этом театре». Сказала так прочувствованно и просто, что гостиная ожила.
