Впервые я побывала в кремлевской квартире Ульяновых в 1918 году, сразу же после того, как они туда переехали. Мне и еще одному товарищу было поручено в Моссовете поехать за Владимиром Ильичем в связи с предстоящим его выступлением на пленуме. Тогда же я познакомилась и с Надеждой Константиновной. Не думала я тогда, что в дальнейшем мне не только доведется слышать Владимира Ильича на сессиях Моссовета, съездах партии, конгрессах Коминтерна, но посчастливится наблюдать и Ленина, и‘Крупскую в домашней обстановке — среди родных, друзей и знакомых в этой же кремлевской квартире и в Горках. Но это было позднее, уже после моего возвращения с фронта, когда я стала работать в непосредственной близости с Надеждой Константиновной в период 1920–1923 годов.
При первом посещении квартиры Ильичей сразу бросалась в глаза та непритязательность и строгость, которая царила там во всем: ничего лишнего. Простая скромная обстановка — мебель, посуда, какую можно встретить в любой рабочей семье. А ведь в Кремле было очень много стильной мебели из редких сортов дерева с инкрустацией, много гарнитуров роскошной мебели, покрытой позолотой, разноцветным шелковым штофом, очень много дорогой фаянсовой посуды с вензелями и царскими гербами. Все это, как известно, Ленин велел не трогать, сохранить.
С тех пор прошло много времени… Я не бывала здесь. И вот в 1970 юбилейном году с экскурсией Дома ученых снова посетила кремлевскую квартиру и Горки. Все было как при них… На минуту я закрыла глаза, и мне почудилось, что я слышу душевный, тихий голос Надежды Константиновны, и казалось, что вот-вот зазвенит заразительный смех Владимира Ильича.
Едва только мы с товарищем очутились на пороге этой квартиры, как Надежда Константиновна поднялась нам навстречу, пригласила сесть за стол, за которым, очевидно, до этого они пили чай, предложив и нам по чашке чая. Она сказала, что Владимир Ильич уже готов и сейчас выйдет к нам. Затем она принялась расспрашивать нас: как идет работа в Совете, сколько депутатов и т. д.
Хотя Надежда Константиновна перекинулась с нами всего несколькими фразами, но все говорилось ею в таком задушевном тоне, с такой подлинной заинтересованностью, что она произвела на нас большое впечатление. И это впечатление лишь усиливалось, росло, укреплялось по мере того, как позднее стала встречать ее чаще, работать с ней теснее и узнавать ее ближе.
Как-то в беседе с молодежью Надежда Константиновна сказала, что Владимир Ильич никогда не смог бы полюбить женщину, с которой он расходился бы во взглядах, которая не была бы товарищем по работе.
Это несомненно. Тридцать лет их дружной жизни, спаянной единой целью, высокой идеей и совместной революционной борьбой — лучшее доказательство справедливости этих слов.
В это время Надежде Константиновне было под пятьдесят. Но выглядела она молодо, была статной и внешне очень привлекательной женщиной. Одета она была тогда в скромное темное платье с высоким стоячим воротником (правда, в дальнейшем она все чаще одевалась в платье типа сарафана и в светлую блузку с отложным воротником). Гладко зачесанные волосы собраны сзади в пучок. Крупская была красива, но не обычно встречающейся, а какой-то особой красотой. Она была прекрасна своим духовным обликом и огромным человеческим обаянием.
У нее было необыкновенно одухотворенное выражение лица. Высокий лоб, большие лучистые глаза цвета морской волны, в которых светилась доброта и улыбка, красивый, хорошо очерченный рот. Во всей ее фигуре было что-то нежное, женственное, даже хрупкое. Мягкие жесты, плавная походка, тихий голос.
Нынешнему молодому поколению Надежда Константиновна Крупская обычно представляется старой женщиной, полной, даже грузной, глаза ее из-за обострившейся базедовой болезни кажутся выпуклыми. Таковы, к сожалению, ее «канонические» фотографии и портреты. Я должна сказать, что они даже в отдаленной степени не отражают ее облика в наиболее яркую пору ее прекрасной деятельной жизни, оставившей такой неизгладимый след в истории нашего общества. Кто видел тогда Н. К. Крупскую хоть раз — запомнил на всю жизнь.
