Встретив Ленина уже убежденной марксисткой, глубоко верившей в неотвратимость победы социализма, она на всю жизнь связала с ним свою судьбу. У некоторых вызывает недоумение, что, когда Ленин сделал ей предложение стать его женой, она ответила так «прозаично»: «Женой, так женой». Но в том-то и дело, что у них, помимо молодой влюбленности, было такое взаимное понимание, такая духовная общность, что высокие слова были не нужны. С той питерской поры, когда Владимир Ильич стал провожать ее домой после занятий в кружках, со времени тех воскресных дней, когда он захаживал к ней, а она с энтузиазмом рассказывала о своей работе в воскресной школе (в которую была влюблена, и ее можно было хлебом не кормить, лишь бы дать поговорить о школе), — им обоим стало ясно, что у них чувства и мысли едины и что они должны быть вместе.
Начиная с первого дня их совместной жизни Надежда Константиновна сделалась незаменимым помощником в теоретической и революционной работе Ленина. С нею он делился всем, что зарождалось в его уме, ей он читал тотчас же все, что выходило из-под его пера; ей первой отдавал он на суд все написанное им. Она была непосредственным участником всей его бурной организационной деятельности по созданию партии.
В дальнейшем мне довелось неоднократно быть свидетельницей исключительно внимательного и заботливого отношения Владимира Ильича к Надежде Константиновне. Вспоминаю в связи с этим первое организационное заседание, посвященное нашему журналу, которое состоялось в Горках. Совершенно неожиданно оно завершилось скромным празднованием дня рождения Надежды Константиновны, о котором она сама позабыла, и вспомнил об этом лишь Владимир Ильич.
Надежда Константиновна сказала Инессе Федоровне Арманд и мне:
— Мы пробудем в Горках с Владимиром Ильичем часть субботы и все воскресенье. Приезжайте. Обсудим вопрос о характере журнала «Коммунистка», о предполагаемом составе редколлегии. Там никто не помешает нам. Поговорим обо всем подробно.
И вот нас везет высокий квадратный черный автомобиль, имеющий вид старомодного ландо. По обеим сторонам московских улиц тянутся непрерывными шпалерами снежные сугробы. Из-за них домов почти не видно. Лишь торчат выведенные в форточки окон задымленные трубы «буржуек» — железных печурок, которыми отапливались в ту пору дома. Снег не вывозили. Дворники сгребали его в кучи, и сугробы росли и росли.
По дороге в Горки я продолжаю выкладывать Инессе свою обиду на Елену Дмитриевну Стасову.
— Нет, Инесса Федоровна, я тогда в ЦК чуть не заплакала от обиды. Скажу вам откровенно, от слез меня удержала только моя «фронтовая форма». Я твердила себе: «Военному человеку слезы не к лицу».
Инесса смотрит на меня, едва сдерживая улыбку. Я еще в военном: на мне бекеша, папаха, валенки и походная сумка. Инесса Федоровна просит рассказать подробней о фронтовых делах.
Я рассказываю.
Одна за другой встают перед глазами картины недавних боев, отдельные эпизоды. Как мы были окружены конницей Мамонтова в районе Козлова осенью 1919 года, как мы отчаянно отбивались и вышли наконец из Мамонтовского окружения. Как грязные, всклокоченные, босые, почерневшие от пережитого брели пешком и добрались наконец до штаба Южного фронта лишь на вторые сутки, где о нас, как о погибших, В. И. Соловьев (член Реввоенсовета фронта) и другие строчили уже некрологи, и как мы потом сами читали их. Некоторые из спасшихся тогда вместе со мной (например, А. Перельсон, заместитель начальника политотдела фронта) погибли вскоре на польском фронте.
Постепенно оживляясь, я рассказываю о том, как произошел перелом, как мы стали одерживать победу за победой, отвоевывая отнятые у нас города, и наконец прижали врага к морю.
Но вот шофер поворачивает круто. Показались деревянные домики. В окнах светятся маленькие огоньки. И вдруг вырвались на яркий свет — впереди показался большой освещенный дом.
Мы въехали в великолепный, запушенный снегом парк. Огромные дубы и клены стояли в зимнем убранстве. Высоченнейшие ели как будто протягивали нам свои пушистые лапы. Нас несколько удивило, что так ярко освещен весь дом. Точно ждут гостей. Было известно, что Владимир Ильич не любил «огромное зало» — как выражалась Олимпиада Никаноровна, помогавшая в доме по хозяйству, — с массивной бронзой, претенциозной мебелью и золочеными рамами портретов двух семей: фабрикантов Морозовых и московского градоначальника Рейнбота, который получил имение Горки в приданое, женившись на вдове Саввы Морозова.
Нас встретили внизу Надежда Константиновна и Владимир Ильич. Мы были несколько озадачены необычной торжественностью. Владимир Ильич, видя наше смущение, сказал, потирая руки, с заговорщической хитринкой в глазах:
— А сегодня у нас день особенный — день рождения Надежды Константиновны.
Инесса Федоровна, несколько обескураженная и смущенная, сказала:
— А я-то как опростоволосилась. Совсем из головы вышло. Из-за работы и повседневной сутолоки обо всем на свете позабудешь. Мы ехали на заседание… Ну какое же заседание в такой день? — сокрушалась она. — И как же это я забыла!
