Говорят, вы взялись перевести его в спокойную квартиру. Прошу вас сделать это поскорей и написать мне, можете ли это слетать и когда».
Но дело с новой сталинской квартирой застопорилось. В Ленинском фонде имеется конверт с надписью Ленина: «Нат.(алье) Ив.(ановне) Троцкой (от Ленина) и распиской Троцкой в получении ленинского письма. Имеется также письмо Наркома просвещения Луначарского Ленину от 18 ноября 1921 г., в котором Ленин написал Беленькому: «Я это прочел после отправки письма к Н. Ив. Троцкой».
И вождь наказывает начальнику охраны: «Тов. Беленький. Для меня это новость. Нельзя ничего иного найти? Ленин. Вернуть».
Обо всей этой истории со сталинской квартирой рассказал в своих воспоминаниях Л. Троцкий:
«В Кремле, как и по всей Москве, шла непрерывная борьба из-за квартир, которых не хватало. Сталин хотел переменить свою, слишком шумную, на более спокойную. Агент ЧК Беленький порекомендовал ему парадные комнаты Кремлевского дворца. Жена моя, которая заведовала музеями и историческими памятниками, воспротивилась, так как дворец охранялся на правах музея. Ленин написал ей большое увещевательное письмо: можно де из нескольких комнат дворца унести более ценную мебель и принять особые меры к охране помещения; Сталину необходима квартира, в которой можно спокойно спать; в нынешней его квартире следует поселить молодых товарищей, которые способны спать и под пушечные выстрелы и проч. Но хранительница музея не сдалась на эти доводы. Ленин назначил комиссию для исследования вопроса. Комиссия признала, что дворец не годится для жилья. В конце концов, Сталину уступил свою квартиру сговорчивый Серебряков, тот самый, которого Сталин расстрелял 17 лет спустя».
В начале главы я говорила о том, какие страдания приносят целому обществу сумасбродные идеи, возникающие и умах незначительной группы лиц. Подобное несчастье принесло весной 1921 г. введение новой экономической политики. Это было маневром, который заключался в отходе назад, в отступлении. Второй раз на протяжении нескольких лет происходила переоценка ценностей. Революционные идеи, безраздельно господствовавшие в Советской Республике с октября 1917 г. начисто отметавшие всякий компромисс, любое отклонение от коммунистического идеала, оказались теперь устаревшими, не совсем уместными. Возвращались права и понятия, которые до марта 1921 г. считались ликвидированными или подлежащими ликвидации.
Новая экономическая политика сняла путы, которыми были перетянуты кровеносные сосуды государства. Денационализация мелкой и части средней промышленности, разрешение частной торговли, торговля с заграницей, начали восстанавливать кровообращение в стране. Современники отмечали показавшиеся чудом открытие магазинов, появление в них продуктов, даже вида которых они уже не помнили.
Новая экономическая политика открыла двери для капиталистических форм экономки, которые соседствовали с социалистическими. Появились возможности сравнения, выбора, возникла конкуренция. Перепись 1923 г. показала, что если оптовая торговля находилась на 77 % в руках государства, на 8 % — у кооперации, на 15 % — у частных предпринимателей, то розничная — на 83 % — в частных руках и лишь на 7 % — в руках государства.
Возвращались деньги, которые в годы революции и гражданской войны потеряли ценность. Деньги в тот период выпускали все: Советская власть, белые генералы, города, заводы. В нумизматическом каталоге, выпущенном в 1927 г., перечислен 2181 дензнак, имевший хождение во время гражданской войны. Михаил Булгаков свидетельствовал, что в конце 1921 г. в Москве появлялись «триллионеры». Но астрономические цифры на денежных знаках, до марта 1921 г. забавлявшие советских граждан, стали реальностью, когда появилась возможность покупать на них товары. 15 февраля 1924 г. денежная реформа завершилась введением новой советской денежной единицы, твердого рубля. Червонец равнялся 10 довоенным зол. рублям и обеспечивался золотом, а также исторической традицией: червонец существовал при Петре I.
Нэпманы не участвовали в управлении государством и жили как на пороховой бочке. Они не были уверены в завтрашнем дне, но жизнь их резко выделялась на фоне того обнищания, в котором пребывала страна. Игорные дома и кабаре, лихачи на роскошных автомобилях, меха драгоценности… И другая крайность, каким-то образом уживавшаяся в стране победившего большевизма: тесные, серые, завшивевшие квартиры, облаченные в лохмотья, истощавшие от голода, трясущиеся от холода хозяева новой жизни — пролетарии.
Гегемоны, как любили называть пролетариев агитаторы, еще по неизжитой привычке пытались бастовать, добиваясь улучшения своего положения. Партии и власти, однозначно, требовалась железная рука. В забастовках виноваты были все: анархисты, меньшевики, монархисты, но прежде всего — рабочие. На XI съезде вождь пролетариата теоретически обосновал вину российского пролетариата, его неответственность, которую тот проявил в условиях жесточайшей классовой борьбы.
