«Вы знаете, товарищи, что влагомеры, как правило, во время хлебозаготовок испорчены, — говорил глава государства Н. Хрущев. — Заводы сделают хорошие аппараты, но все равно найдутся причины, чтобы влагомер не работал. Почему? Это ясно. Привезут из колхоза или совхоза сдавать зерно, приемщик берет зернышко на зуб и — влажность определил. Как цыган на ярмарке серебряный царский рубль проверял, — оловянный он или не оловянный, так и сейчас некоторые приемщики зерно проверяют: берут зерно на зуб, и готово: влажность 20 %, хотя на самом деле влажность, к примеру, 17 %. И можете себе представить, сколько такой приемщик «законно» уворовал зерна.
Мы ни одного заведующего складом не судили за недостачу зерна. Если перевесить хлеб, который хранится на складах, то недостатка не будет, но всегда найдутся большие излишки. Почему? Потому, что среди заготовителей есть нечестные люди, они обвешивают, обманывают колхозы и совхозы.
Не секрет, что часто разложившегося, проворовавшегося работника выгоняют с работы, он старается пристроиться на молокоприемный пункт. Как пчелы и мухи лезут на мед, так и разложившиеся элементы идут на эти пункты. Почему? Можно с уверенностью сказать, что он будет сыт и пьян и нос в табаке, и новый домик построит обязательно через год-два. Это все знают. Но почему это делается?
Бутимометры, которыми определяют жирность молока, как правило, разбиты на этих пунктах, и потому жирность определяют на глазок. А что такое жирность молока, вы слышали».
Все это, возможно, было бы бесспорным, если бы не одно весьма существенное «но»… Противопоставить хотя бы «законное» воровство за счет неисправных влагомеров и бутимометров тому «законному» беспределу, который был доступен находившимся у сытой кормушки власти. Воровство, как мне представляется, входило в сознание советского человека, как нечто совершенно обычное, этому пороку было подвержено все общество.
«Двоемыслие, — пишет Джордж Оруэлл, — означает способность одновременно держаться двух противоположных убеждений. Партийный интеллигент знает, в какую сторону менять свои воспоминания; следовательно, сознает, что мошенничает с действительностью; однако, при помощи двоемыслия он уверяет себя, что действительность осталась неприкосновенна. Этот процесс должен быть сознательным, иначе его не осуществишь аккуратно, но должен быть и бессознательным, иначе возникает ощущение лжи, а значит, и вины. Двоемыслие — душа ангсоца, поскольку партия пользуется намеренным обманом, твердо держа курс к своей цели, а это требует полной честности. Говорить заведомую ложь и одновременно в нее верить, забыть любой факт, ставший неудобным, и извлечь его из забвения, едва он опять понадобился, отрицать существование объективной действительности и учитывать действительность, которую отрицаешь, — все это абсолютно необходимо. Даже пользуясь словом «двоемыслие», необходимо прибегать к двоемыслию. Ибо, пользуясь этим словом, ты признаешь, что мошенничаешь с действительностью; еще один акт двоемыслия — и ты стер это в памяти; и так до бесконечности, причем, ложь все время на шаг впереди истины. В конечном счете именно благодаря двоемыслию партии удалось (и кто знает, еще тысячи лет может удаваться) остановить ход истории».
По указанию Хрущева КГБ завел множество дел о хищениях социалистической собственности, валютных операциях и взяточничестве. Под следствие попали директора заводов, фабрик, совхозов, руководители кооперативов и государственные чиновники. Благодаря обширному опыту работы в расследовании уголовных дел, органы в средствах не стеснялись. В ход шли не только угрозы, но и обещания сократить срок наказания или полностью амнистировать подследственного. Однако, на деле эти обещания были сплошным надувательством.
В середине 60-х гг. был арестован подпольный предприниматель Ройфман, с которого начались «текстильные» процессы. На допросах он молчал, хотя к нему подсаживали наседок из сотрудничавших с властями преступников. Понимая, что такими примитивными мерами подсудимого не «расколоть» на признание, с ним встретились руководитель КГБ Семичастный и заместитель Генерального прокурора Маляров. Они дали честное партийное слово, что если Ройфман выдаст сообщников и сдаст драгоценности, его не расстреляют. Он сломался и был расстрелян.
Вспоминает Владимир Буковский:
