Кремлёвские мастера полностью

Фиораванти хорошо знал силу людской молвы и понимал, что сейчас сотни людей начнут внимательно и придирчиво следить за каждым его шагом, за каждым словом. Вот почему Аристотель решил приступить к делу без промедления, ставя в известность о своих поступках только великого князя.

Третий день пребывания Аристотеля в Москве еще только начинался, а старый мастер уже бродил по развалинам рухнувшего собора: щупал кладку, простукивал стены молоточком, даже пробовал что-то на язык. Вечером этого же дня Фиораванти высказал свое мнение великому князю Ивану III: известь, которую использовали Кривцов и Мышкин, совсем не клеевита, кладка стен гладкая, тут ничего не скажешь, но сам камень не очень прочен. Строить собор надо по-другому и в большей части из хорошего кирпича, лишь снаружи одевая его белым камнем.

Уже на следующее утро опытные плотники под присмотром подмастерья Петра начали сколачивать на Соборной площади огромную треногу. А сам Фиораванти ускакал за город осматривать залежи добротной глины.

За день тренога была готова, К ней на канатах подвесили здоровенное бревно с окованным железом комлем. А к вечеру вернулся усталый, но довольный Фиораванти. Московские гончары подсказали ему хорошее место для кирпичного завода — за Андрониковым монастырем, неподалеку от кладбища.

Пока за городом рыли глину и готовили печи для обжига, в Кремле начали рушить уцелевшие стены собора. Сначала их подперли массивными бревнами. Потом, подтащив треногу, тараном стали разбивать основание этих стен. А когда мастера набили в стенах уже достаточное количество проломов, работники облили смолой подпорные столбы и подожгли их. Стены рухнули с грохотом, разбрасывая вокруг мелкие осколки, головешки, искры. Такой быстроты и ловкости москвичи еще не видывали. И удивленный летописец вынужден был записать: «Еже три года делали, во едину неделю и меньше развали».

Пока согнанные отовсюду мужики не торопясь разбирали обломки и откладывали в сторону камень, еще пригодный для будущей стройки, Аристотель Фиораванти не отходил от стола в своей комнате — что-то чертил, рисовал, считал, мерил линейкой и циркулем и вновь принимался чертить.

В эти дни никто не имел права его беспокоить. «Для всех на свете я больше не существую. Нет меня! Я творю, я работаю, и меня нет!» — так накричал он однажды на слугу, попытавшегося утром застелить постель в комнате мастера. Лишь сын Андрей имел право трижды в день приносить ему поесть.

Так, сначала на бумаге, рождался план внутреннего и внешнего облика будущего Успенского собора.

В июне 1475 года Аристотель Фиораванти начал строительство храма. Начал, ни с кем не посоветовавшись, не поговорив со старыми, мудрыми людьми. Проявление подобной самостоятельности уже было нарушением московских обычаев. И летописец, следивший за стройкой, тут же поспешил отметить: «Нача делати по своей хитрости, не яко же делаша московские мастеры, а делаша наши мастеры по его указу».

Великий князь с княгиней не единожды приходили на стройку посмотреть, как идут дела. Приветствуя их любезным поклоном, Аристотель вместе с тем довольно подробно объяснял, что и зачем делает. Каждое такое посещение заканчивалось приглашением на обед к государыне. Часы, проведенные в покоях Софьи и в беседе с ней, чуть утешали тоску о милой родине, где осталось так много верных друзей.

Иногда на стройку приходили посланцы от митрополита. Аристотель сразу узнавал их. Они молча стояли в стороне, внимательно наблюдая за работой, никогда не обращались к мастеру с вопросами и также молча уходили прочь. Сам митрополит не появился ни разу. Поразмыслив, Аристотель решил, что пригласил его в Москву великий князь, деньги платит князь, так не все ли равно ему, Фиораванти, как и что думает о нем русский церковный владыка. Просто не знал еще итальянец всей силы московского митрополита…

Однажды, когда стены собора уже чуть поднялись над землей, прибыл боярин от Ивана III. Глядя себе под ноги, не поднимая глаз, он передал указ великого князя и государя Ивана Васильевича: «Все работы на строительстве собора остановить, а холопов пока отпустить…»

Взбешенный, ничего не понимающий Аристотель бросился прямо со стройки во дворец, Но молодой дьяк встретил его на крыльце и с наглой ухмылкой объявил, что государь занят и принять итальянского мастера не может. Аристотель поспешил было к великой княгине, но, вспомнив, что накануне днем она уехала на богомолье, почувствовал вдруг невероятную усталость. Сразу же обмякнув, едва передвигая ноги, он поплелся домой. Вечером он заперся в своей комнате, и только верный ученик Петр по звону серебряного колокольчика относил ему кувшины с вином.

Великий князь Иван III принял итальянского зодчего лишь через неделю.