Впрочем, Каграт был далёк от подобных мыслей. Он всхрапнул, яростно размазал сапогом гриб-подземник, осмелившийся поднять неподалеку шляпку над полом, сплюнул на влажные ступени и решительно утопал куда-то в сторону казарм.
* * *
В прачечной в прямом смысле слова бурлила жизнь.
Кипела в огромных медных чанах вода, исходила горячим паром, плевалась обжигающими брызгами. Потные «крысюки», облаченные в фартуки из дерюги, деревянными веслами мешали варившееся в чанах вонючее шмотье, вытаскивали то один, то другой предмет одежды, наматывали его на палку и колотили по камням или терли о широкую шершавую поверхность покатого валуна. Все вокруг было влажным, горячим и злым, все кипело, бурлило, брызгалось и шпарилось направо-налево, и над всем этим беспрерывным кипишем висел плотный угар щелока и мокрого тряпья. Закончив вываривать белье, «крысюки» переворачивали чаны и выплескивали их содержимое в деревянные желоба — и оно неторопливо стекало в облицованные камнем ванны с чистой водой, которая набиралась самотеком из близлежащей подземной речки. Белье полоскали и вытаскивали баграми, потом поднимали затвор плотины и сливали грязную воду в сточную канаву. Чистую (относительно) одежду наматывали на крестообразные столбики и туго выкручивали, чтобы отжать лишнюю воду.
«Сушилка» представляла собой множество веревок, натянутых в узком проходе от стены до стены или обвязанных вокруг врытых в землю жердей. Гэджу велели собрать высохшее шмотье в корзины, а потом развесить на освободившемся месте новую партию для просушки. Стирали здесь в основном нижнее белье, хотя порой попадались не то скатерти, не то простыни, не то покрывала; Гэдж подумал, что было бы неплохо стянуть парочку таких и пустить на носовые платки. Корзины с чистым бельем следовало отнести в гладильню, которая располагалась тут же, неподалеку, за ближайшим углом. Дождавшись, когда, как ему показалось, в его сторону никто не смотрит, Гэдж сунул за пазуху какую-то попавшуюся под руку старую рубаху и, подхватив корзины, потащил их в указанную дверь, низкую и грубо сколоченную из горбыля, но зато распахнутую настежь и предусмотрительно подпертую камнем.
Гладильня оказалась помещением не слишком просторным, но светлым, с широкими, забранными коваными решетками окнами. Здесь работали темнокожие, черноволосые, плотно сбитые девахи, одетые не то в длинные рубахи без рукавов, не то в короткие платья странного покроя, сшитые словно бы из множества разрозненных лоскутов. Это были орчанки… Работницы расстилали чистые простыни и одежды на длинных столах и разглаживали их рубелем, со стуком катая круглый продолговатый валик туда-сюда. Одна сидела в уголке возле окна и пришивала к белью какие-то бирки, другая щипала ветошь, складывая корпию в холщовые мешочки, третья рвала на тряпки старые простыни, еще трое или четверо штопали чулки и ставили на штаны и рубахи серые заплаты, ловко орудуя большими иглами. Орчанки были молодые, крепкие, полногрудые, ладные и белозубые, и нелепые короткие платьица с глубокими вырезами на груди и на бёдрах практически не скрывали (да и не призваны были скрывать) заманчивой прелести их роскошных упругих тел. Гэджу прежде не доводилось воочию видеть местных красавиц, и он вдруг отчего-то смутился и затоптался на пороге…
Одна из швей подняла голову. Лицо у неё было скуластое, с чуть раскосыми зеленоватыми глазами и приплюснутым аккуратным носиком, а волосы оказались убраны в какой-то немыслимый узел на затылке, в который были вплетены разноцветные ленты, длинные бусы из желудей и воткнуты пестрые птичьи перья.
— Ты чего, белье принес? Ставь сюда, — она мотнула головой, указывая куда-то в угол, и, поводя пальцем по нижней губе, посмотрела на Гэджа цепко и заинтересованно, словно бы оценивающе, как на незнакомый товар на базаре. — Ты откуда, а? Из «щенков»? Я тебя раньше вроде тут и не видывала.
Остальные тоже оставили работу, отложили шитье, прекратили стучать рубелями, разглядывая Гэджа, точно причудливую заморскую диковину — так, что ему окончательно стало не по себе. Одна из орчанок, высокая и узколицая, с медными кольцами в ушах и ожерельем на шее из странных желтовато-белых камушков, с безразличным видом пожала плечами.
— А, этого сопляка Каграт откуда-то приволок. Говорит, вроде из наших…
Гэдж внезапно понял, что желтоватые «камушки» в ожерелье, висящем у неё на шее — вовсе никакие не камушки, а человеческие зубы.
— Из наших, из наших, — подтвердила другая, постарше, с крохотной золотой мушкой, вставленной в кожу над верхней губой. — Не из этих же, которые с Восточного двора.
— Ну да, по масти видать.
— Сын Шанары, полукровки той…
— Которая в горы сбежала? Вот дурёха!
Гэджа бросило в жар. Эти сплетницы, увешанные дикими украшениями, обсуждали его самого и его незатейливую жизнь так громко и беззастенчиво, словно Гэджа и вовсе тут не было. Та, у которой в причёску были воткнуты птичьи перья, задорно скалила зубки:
— До Кохаррана-то не дорос ещё, малец? Жаль… Я бы тебя выбрала.
Узколицая хихикала:
