Прихрамывая, он пошел дальше по гати, надеясь согреться хотя бы ходьбой, на ходу достал баночку со шмыровой мазью, выскреб со дна последние остатки и размазал их по влажной одежде — неизвестно, сохранился ли на ней хоть какой-то спасительный аромат после невольного омовения в смрадном озерце. Что ж, сказал он себе, всё к лучшему… верхом эльфы в погоню больше не пустятся, пощадят испуганных, не привычных к ужасам болот лошадей, а пешими… А от пеших он вполне благополучно сумеет удрать. Да и рискнут ли они идти за беглым орком пешим отрядом — или все же отступят?
Он остановился.
Туман, слоящийся под ногами, слегка расползся, открыл на дороге лужицу темной крови и распластанный в ней морщинистый кожистый мешок с пучком тонких серых щупалец — трупик гуула, которого, видимо, затоптали копытами эльфийские кони. Должно быть, тут и произошла недолгая стычка: покров тины и мха по обеим сторонам гати был разорван и изуродован, точно в грязи кувыркалось стадо кабанов, там и сям в неровных прорехах ряски поблескивала вода и какие-то невнятные тёмные пятна. Рядом с кладкой, наполовину погруженное в воду, лежало еще одно гуулово тельце, насаженное на копьё, его серые щупальца крепко обвивали глубоко ушедшее в плоть гладкое древко. Гэдж, секунду поколебавшись, подошел ближе и потянул на себя копьё, торчащее из разорванного трупа, из серо-черного невнятного месива, и топь протестующе захлюпала, не желая отдавать уже заглоченную добычу. По щупальцам гуула пробежала видимая судорога, и они конвульсивно сжались — даже мертвый, он не выпускал копьё из отчаянной хватки, и Гэджу отчего-то вспомнилась Хозяйка: как она опрокинула его, Гэджа, на землю, и волочила за собой, и давила, и сжимала, и жадно впивалась в кожу присосками, цепкими и уродливыми, похожими на раззявленные рты…
Он всхлипнул. Его пострадавшая нога вновь отозвалась вялой и нудной болью.
Он навалился на копье сильнее, наконечник с хрустом отломился — видимо, древко треснуло под напором гууловых щупалец, — и в руках орка осталась длинная, вымазанная болотной грязью и серой зловонной кровью палка. Ну, хоть какое-то оружие… Надо же было быть таким дурнем, чтобы потерять в лесу единственный кинжал!
Он стиснул зубы.
Он был один, совершенно один посреди мрачных пустынных болот — жалкий, замерзший, вымокший с головы до ног и заляпанный грязью, как упавший в корыто неоперившийся цыпленок. Испуганный, слабый и беззащитный, барахтающийся в сбывшемся кошмаре, оставшийся за краем знакомого и привычного мира…
Ладно, сказал он себе, хватит ныть. Что толку теперь сожалеть о потере? Обратного пути нет… А до южной окраины топей не так уж и далеко, не больше шести-семи миль; если повезет, я сумею добраться туда аккурат к рассвету… Если повезет, то я не замерзну, и не сотру ноги в кровь, и не провалюсь в болото, и меня не пристрелят орки, и не найдут эльфы, и не сожрут гуулы… Если повезет…
Но отступать было поздно.
***
Отсюда, со стены Крепости, было видно окрест на несколько миль.
Саруман стоял возле одного из каменных зубцов, обхватив плечи руками и закутавшись в плащ, мрачно вглядываясь в темную даль. Полоска заката еще виднелась на западе, за Андуином, но с востока на Дол Гулдур надвигалась ночь, бескрайняя и непреодолимая, словно разливающееся по земле море густой черноты. Мерцали внизу многочисленные огни на территории Крепости, дальше тянулась полоса леса, за лесом начинались болота — над ними поднималось странное голубовато-серое свечение, слегка мерцающее в густеющих сумерках, бледными пятнами проступающее сквозь медленно наплывающую кромешную тьму.
Гэдж так и не вернулся.
Шарки сам не знал, что надеется высмотреть там, в холодной ночной пустоте, на дальней границе видимости.
Он смотрел на дорогу, уходящую к лесу, словно уповал выцепить на ней взглядом одиноко бредущую фигурку — но дорога была пуста, только пара волов тащила по ней накренившуюся под неведомым грузом телегу. Вот уже и окончательно смерклось, и натекла темнота, съела подножие Замка и окружающие земли, лишь там и сям еще горели редкие сторожевые огни, да где-то чуть в отдалении полыхало красным — работа в кузнях часто не заканчивалась и с заходом солнца. Ночь нависала над Замком плотно, как крышка погреба, и обещала быть долгой, удушливой, безнадежной…
Заблудился в лесу? Оступился и провалился в топь? Угодил на зубок гуулам? Попал под подозрения какого-нибудь особо бдительного патруля и сидит под стражей в приграничной крепостице? Мало ли опасностей может подстерегать в этих гиблых местах глупого самонадеянного мальчишку! Какого лешего он вообще туда сунулся, на эти проклятые болота — в одиночку? «Ушёл собирать немейник…» Или дело не в немейнике? Тогда — в чем?
Шарки не знал, что и подумать. Голова у него гудела…
