Однажды один крестьянин остановил меня на улице, показал мне свою обтертую колодкой ногу и просил моего заступничества. Вечером я пошел к Ремлингену[21] и просил его смиловаться над несчастным. Ремлинген дал мне обещание освободить и, действительно, утром освободил, но пред этим за то, что он жаловался… задал ему горячую баню. С этих пор я перестал ходатайствовать».
Самое удивительное, что жестокими крепостниками могли быть даже просвещенные помещики – либералы и борцы за свободу народа. Примером может служить Григорий Павлович Галаган (1819–1888) – тайный советник, благотворитель, сооснователь Киевской русской публичной библиотеки.
Он категорически запретил своим крепостным девушкам выходить замуж за парней из деревень других помещиков или за лично свободных казаков, обосновывая это тем, что его молодые крепостные остаются без невест. Напрасно его уговаривали изменить свое решение, напрасно твердили о любви – Галаган остался неумолим.
«Признаюсь, – писал он в своем дневнике, – что я колебался с минуту, думая, что если и в самом деле тут любовь, она так редко случается между мужиками, неужели и тут уничтожить ее? Но… отвечал решительно: нет! Как легко проявить твердость воли, когда неограниченная власть. Но благородно ли – вот вопрос».
Вот еще выдержки из дневника Галагана: «Хотелось бы, чтобы обо мне говорили, чтобы меня боялись те, которые даже забыли, что они рабы – теперь они будут трепетать: какой признак ничтожества!»
«Когда-нибудь мне воздастся за это от Бога, от брата бедных, тут будет плач и скрежет зубов», – признавался он сам себе.
Но это понимание нисколько не заставляло его даже минимально уважать своих крепостных. Найдя в своем имении Прилуки какие-то беспорядки, виновными в которых он посчитал приказчика и писаря, он сначала велел писарю бить приказчика и щекам, а потом, когда тот зарыдал от боли и унижения, поручил ему отходить писаря хлыстом. Приказчик отказался – и ему дали 30 розог.
«Надобно напоминать этим людям для примера, – замечает Галаган в своем личном дневнике. – Но неужели нет других средств? Может быть и есть, но я довольно эгоист, чтобы потрудиться поискать их: высечь легче».
Этнограф и педагог Белецкий-Носенко считал розгу главным средством воздействия на крепостных. По его мнению, «56 розог не могут даже ребенка изувечить», а наказание в 4 тысячи шпицрутенов, которое полагалось солдату за первый побег из полка, «никто не осмелиться назвать бесчеловечным».
Автор пространных записок барон Врангель описывал и вовсе изуверский случай: «…наш сосед, некто Ранцев, побочный сын графа Воронцова (в восемнадцатом столетии было в обычае давать своим побочным детям свою фамилию, урезывая первый слог), тоже слыл за жестокого помещика. Отец давно добирался до него, но ничего, как предводитель дворянства, сделать не мог, явных улик против него не было. Но он, хотя постоянно проезжал мимо его дома, никогда к нему не заезжал.
При проезде однажды чрез его деревню у нас сломалась рессора. Прибежал Ранцев и просил переждать у него в доме, пока поправят, и мы сделались у него невольными гостями.
Нас поразило, что его люди ходят точно балетчики, все на цыпочках. Отец приказал узнать, что это значит. Оказалось, что Ранцев, у которого уже много крестьян было в бегах, для предосторожности приказал всем дворовым каленым железом обжечь пятки и в рану положить конский волос.
Ранцев был взят в опеку».
В Тамбовской губернии князь Юрий Николаевич Голицын (1823–1872), предводитель дворянства, порой приказывал за провинности давать своим крестьянам до тысячи ударов, а потом к ранам прикладывать едкие шпанские мушки. О его изуверствах обильный материал собрал тамбовский краевед Иван Иванович Дубасов (1843–1913). Вот что пишет он в своих «Очерках по истории Тамбовского края»: «…Многие местные крепостники диким своим самосудом напоминали простому народу тяжкие времена Монгольского ига. К числу таких лиц нельзя не отнести известного князя и певца Ю.Н. Голицына. Пылкий, избалованный барскою обстановкой и вовсе не умевший сдерживать своих аристократических порывов, этот князь приказывал иногда давать своим провинившимся крестьянам по 1000 ударов и потом к избитым местам прикладывать шпанские мушки. А когда не хотелось ему развлекаться сечением своих крестьян, он ставил их в маленькую башню на крыше барского дома и держал там, несмотря ни на какую погоду, по несколько суток без пищи. Желая иной раз поглумиться над своими дворовыми, князь собственноручно мазал их дегтем или смолою. Мазал он стариков, не щадил также женщин и детей.
Нередко приходила ему фантазия наказывать крестьян при более или менее торжественной обстановке. Так, однажды он созвал к себе всех своих крепостных девушек и в их присутствии приказал сечь одну из них, а сам в это время играл на биллиарде. Сечение продолжалось целый час, и результатом его было то, что изувеченную крестьянку немедленно после экзекуции приобщили», – то есть причастили, как умирающую.
