«Кое-когда князь Голицын впадал в игривый тон и в таком случае позволял себе относительно крестьян самые бесцеремонные выходки. Например, в таком роде. Крестьяне его, положим, только что возвратились с поля, с его барщины. Им, разумеется, отдохнуть бы следовало, а Голицын прикажет для потехи ударить в набат, и вот все усталые труженики, по заведенному раз навсегда обычаю, принимаются без толку скакать по селу из конца в конец. Барин смотрит на все это и потешается, а в заключение потехи прикажет разобрать чью-нибудь крестьянскую избу. “По крайней мере, – говаривал он при этом, – не даром скакали по селу, все-таки хоть немного похоже на пожар”».
Дурасов упоминает и другие гнусные забавы сиятельного князя: «Нисколько не жалея своих крестьян, с которых он брал по 30 рублей оброку и в то же время отнимал у них землю, Голицын не щадил и женской стыдливости своих крепостных. Случалось, что он приказывал сгонять всех своих крестьянок в реку, при чем присутствовал и сам лично, а затем они в прародительском виде должны были бегать по селу».
А между тем князю Голицыну принадлежит несколько оркестровых сочинений, в том числе фантазия «Освобождение» (1861) в честь отмены крепостного права в России.
Дворяне на полном серьезе считали себя людьми иной породы, нежели их крепостные крестьяне. Они относились к своим крепостным как к «быдлу» – рабочему скоту. Журнал екатерининского времени «Трутень» даже советовал такому помещику «всякий день по два раза рассматривать кости господские и крестьянские до тех пор, покуда не найдет он различие между господином и крестьянином».
«Ему наш брат крестьянин – хуже собаки!» – говорили крепостные о своих барах. И даже те из помещиков, которые не издевались садистски над крестьянами, нисколько не уважали землепашцев.
Вот весьма примечательная сценка, взятая из рассказов Елизаветы Яньковой, записанных ее внуком Дмитрием Благово. На этот раз речь не о наказаниях, а всего лишь об отношении помещиков к крепостным, которых явно не признавали за полноценных людей.
«Раз на перепутье из деревни нашей в Липецк заехали мы к Бершовым, пошли в сад. Это было в конце августа. Хозяйке захотелось моих детей угостить яблоками, которые не были еще сняты. За нами бежало с полдюжины полуоборванных босоногих дворовых девчонок.
– Эй, Машка, Дашка, Фенька, – крикнула хозяйка, – полезайте на деревья, нарвите поспелее яблочек.
Девочки как-то позамялись, выпучили глаза и не знают, как им лезть…
– Чего вы смотрите, мерзавки, – прикрикнула на них Бершова, – живо полезайте: холопки, пакостницы, а туда же робеют… подлые…
– Что ты, матушка, как их нехорошо бранишь, – говорю я ей, – и в особенности при детях…
– Ах, матушка, – говорит Бершова, – чего на них глядеть-то, разве это люди, что ль, – тварь, просто сволочь… ведь это я любя их…»
Заметьте: «детьми» рассказчица называет только своих дочерей, а крепостные девочки оказываются вне возраста. Для крепостницы они – «тварь, просто сволочь». И крестьянские девочки не знают, как залезть на дерево, значит, им самим лакомиться яблоками строго запрещено.
При этом рассказчица называет Бершову «доброй женщиной», только «дубоватой».
Об еще одном самодуре-помещике упоминает крестьянин-мемуарист Фёдор Дмитриевич Бобков, дворовый человек штабс-капитана Глушкова. Он рассказывает, как еще мальчиком его определили в дворовые и повезли в Москву, где постоянно жили его господа: «Когда мы въехали в Медвежий переулок, Кондаков снял шапку и слез с саней.
– Слезай и снимай шапку, – скомандовал он. – Видишь тот дом вдали? Это господский.
– Да ведь далеко. Мы бы во двор въехали.
– Молчи. Исстари ведется, что на господский двор мужики должны входить пешком и без шапки».
А ведь помещики Глушковы считались добрыми, заботящимися о своих людях!
За неснятие шапки можно было дорого поплатиться. Тот же Бобков рассказывает, как помещик Сабуров «выпорол в части трех мужиков за то, что они не сняли шапки перед проходившей через двор его любимой экономкой. На оправдание их, что они не узнали ее, так как она была закутана платком, им было сказано, что после порки они будут узнавать ее и в том случае, если на ней будет сотня платков. А экономка-то сама из крестьянских девушек. Хороша», – то есть она была любовницей помещика и находилась на особом положении. Обратите внимание на фразу: «выпорол в части». Жившие в городе помещики собственных палачей не держали, а могли отправлять своих крепостных в полицейскую часть для наказаний. При этом никакого суда или обвинения не требовалось, достаточно было указания помещика.
