Невероятной самодуркой была мать писателя Ивана Сергеевича Тургенева – Варвара Петровна. «В ней текла кровь Лутовиновых, необузданных и, в то время, почти полновластных бар. Род Лутовиновых был когда-то знаменит в уезде и в губернии помещичьим удальством и самоуправством, отличавшими во время оно и не одних Лутовиновых», – писала о барыне ее приемная дочь Варвара Житова, в то же время замечая, что Варвара Петровна «своими помещичьими правами… никогда не пользовалась так грубо, жестоко, как это делали другие». «То было время – то были и нравы», – вздыхала Житова.
В своем поместье Спасское-Лутовиново Варвара Петровна почитала себя владыкой. Надо сказать, что физически истязать своих людей у нее было не в обычае, она издевалась над ними более утонченными способами. Это именно мать Тургенев вывел в образе барыни в повести «Муму»: Варвара Петровна действительно приказала своему дворнику утопить его любимую собачку.
А когда у барыни болела голова, все в доме должны были ходить на цыпочках и не производить никаких звуков: беззвучно открывать ящики, ни в коем случае не греметь ключами… Однажды по причине мигрени Варвара Петровна даже запретила праздновать Пасху: ее раздражал колокольный звон.
Воспитанница Тургеневой Варвара Житова писала: «Замечательная черта была в характере Варвары Петровны: лишь только она замечала в ком-нибудь из прислуги некоторую самостоятельность, признак самолюбия, или сознание своей полезности, она всячески старалась того унизить или оскорбить, и, если, несмотря на это, тот, на кого направлялись ее преследования, смиренно их выносил, то опять попадал в милость; если же нет, то горько доставалось за непокорность.
В доме было даже техническое название для такого рода испытаний, говорили: «барыня теперь придирается к Ивану Васильеву»; или: «это было тогда, когда барыня придиралась к Семёну Петрову»; или: «а вот увидите, станет уж барыня придираться к Петру Иванову – очень смело стал он с ней говорить».
И вот настала раз такая эпоха «придираний» к дворецкому Семёну Кирилловичу Тоболеву.
То был весьма красивый брюнет лет тридцати, со всей походкой и манерой слуги самого аристократического покроя. По званию своему, он чаще других имел случай разговаривать с барыней о разных домашних делах.
Заметила Варвара Петровна, что при некоторых ее предположениях о покупках для дома, при назначении кого-либо в одну из должностей при доме Семён иногда возражал и говорил с ней довольно смело. Этого было достаточно: барыня начала «придираться» к своему любимцу дворецкому. В день несколько раз его призывала то за тем, то за другим и всякий раз выражала ему свое неудовольствие, без всякой с его стороны вины. Но Семён был не из терпеливых, и в дворне слыл гордецом.
Увидя себя предметом гонений, Семён хотя и не возражал и ни слова не говорил в свое оправдание, но лицо его показывало, что он только крепился, и кончилось всё это для него очень печально.
За обедом Семён стоял за креслом барыни, а перед ее прибором стоял небольшой графин с водою, которая называлась «барынина вода».
Когда Варвара Петровна произносила слово: «воды!»… дворецкий должен был налить ей воды из этого графина. Составив себе план атаки против Семёна, Варвара Петровна всякий раз, как только подносила стакан к губам, находила в воде разные недостатки: то мутна, то холодна, то тепла, то с запахом.
Так продолжалось несколько дней сряду. Семён брал графин со стола и через несколько минут являлся, по-видимому, с другою водою. Варвара Петровна пила молча; но на другой день опять то же: опять – воды! Опять – нехороша – дворецкий брал воду и приносил другую.
Так и в тот достопамятный день Варвара Петровна поднесла стакан к губам, оттолкнула его и, обратясь лицом к Семёну, спросила:
– Что это такое?
Молчание.
– Я спрашиваю: что это такое?
Опять молчание.
– Добьюсь я, наконец, хорошей воды? – и мгновенно стакан с водою был брошен почти в лицо дворецкого.
Семён побледнел, взял со стола графин и вышел. Через несколько минут он вернулся и в чистый стакан налил барыне воды.
– Вот это вода! – сказала Варвара Петровна и отпила более полстакана.
Тогда Семён, бледный, с дрожащими губами, сделал несколько шагов вперед, стал перед образом, перекрестился широким крестом и сказал:
– Вот ей-Богу, перед образом клянусь, я ту же воду подал, не менял!
Сказав это, он обернулся лицом к госпоже своей и посмотрел ей прямо в глаза.
…
Прошло несколько секунд страшного молчания.
Варвара Петровна вдруг, встав с кресла, сказала: – Вон! – и вышла из-за стола, не окончив обеда.
Всё в доме притихло, словно замерло, все ходили на цыпочках, все перешептывались, а сама Варвара Петровна заперлась в своей спальне…
На другой день я вышла гулять и, увидав на дворе Семёна, залилась горькими слезами.
Вместо щегольского, коричневого, со ясными пуговицами фрака, на Семене была надета сермяга, а в руках у него была метла, которою он мел двор.
Из дворецкого, по приказанию барыни, он преобразился в дворника и оставался в этом звании года три или четыре…»
