«Сельский священник» вспоминал о барине Н. И-че Б.[22] и о его обращении с крепостными. «В 1861 году помещиком в селе Б. был… некто Н. И-ч, важный барин…», – пишет священник. Был этот Н. И-ч Б. очень богат, отец оставил ему 700 душ крестьян. «У матери его тоже крестьян было много, но она, в первый же год после смерти мужа, проиграла в карты огромное село», – замечает мемуарист. Были у помещиков Б. свои музыканты, свои певчие, свои актеры и шуты.
О том, каковы были помещичьи забавы, священник знал со слов своего отца: «сядем обедать, гостей всегда пропасть, а позади барина И. Н-ча и станет старик Ф., в кафтане из разноцветных лоскутьев. Барин ест, а старик сзади каркает по-вороньи: кар, кар! Барин через плечо бросит ему кусочек, тот и старается схватить его ртом. Как схватит, то и начнет глотать его, а сам «ку, ку» – как бы давится. Все гости и барин забьют в ладоши и захохочут. Если же не поймает, то должен взять его с полу ртом. Лишь только станет нагибаться, а барин щелк его ложкой по лбу! Нагнется, станет губами брать кусочек, а барин и пхнет его ногой; он нарочито перевернется на спину и начнет мотать и руками, и ногами, а сам всё: «кар, кар»… Только станет подниматься, а его еще пхнет сосед барина, – опять вверх ногами и опять: «кар, кар». Ну, все и хохочут до упаду, – распотешил! Входила иногда, но только редко, и старуха шутиха. Только войдет она, им барин и бросит на пол кусочек хлеба или мяса. Они кинутся, и начнут отнимать друг у друга. Вцепятся друг другу в волосы, исцарапают один другому до крови лица, валяются, пихают один другого, а бары-то хохочут, а бары-то хохочут! Но не было и удержу хохоту, если старуха отнимала кусочек. После этого старуха становилась за стулом кого-нибудь по ее выбору и выделывала всё то, что делал тот, за чьим стулом стояла она: тот протянет руку с ложкой в тарелку, и она, сзади, протянет руку как бы в тарелку; тот жует, и она жует; тот выпьет рюмку вина, и она представит, что выпила; тот крякнет, и она крякнет. Тот, позади которого стоит она, спросит ее: «что, вкусно?»
– Вкусно.
– Ты не пьяна еще?
– Пьяна.
– Наелась?
– Нет, еще поем, – и перечислит, что она будет есть еще, т. е. то, что будет еще подано за столом. Ну, тот или подаст ей кусочек, или отдаст всю тарелку. Если даст мало, то она: «экий скупой!» и отойдет к другому, и там начнет выделывать те же штуки. Бары, между тем, осыпали ее со всех сторон и вопросами, и остротами. Тут она служила и оракулом: кому предскажет, а иногда и укажет на жениха или невесту, кому пожелает напиться пьяным, – а господам-то любо! господа-то хохочут!»
Великий русский актер Михаил Семёнович Щепкин, родившийся крепостным, оставил нам мемуары, в которых тоже приводит примеры дикого крепостничества. Вот один из его рассказов:
«Была одна дама в городе, собою прекрасивая; не буду называть ее, старожилы, верно, узнают. Весь город сожалел об ее болезни, которою она, несчастная, страдала.
Болезнь ее состояла в страшной тоске, и вся медицина тогдашняя не могла найти средства облегчить ее; но случай открыл лекарство. Как-то, в самом сильном страдании, одна из крепостных ее девок принесла ей какую-то оконченную работу, весьма дурно сделанную; быв в волнении, она вместо выговора дала ей две пощечины и – странное дело! – через несколько минут почувствовала, что ей как будто сделалось получше. Она это заметила, но сначала приписала это случаю. Но на другой день тоска еще более овладела ею, и, будучи в безвыходно-страдательном положении, она, бедная, вспомнила о вчерашнем случае и, не находя другого, решилась попробовать вчерашнее лекарство. Пошла сейчас в девичью и к первой попавшейся на глаза девке придралась к чему-то и наградила ее пощечинами, и что же? – в одну минуту как рукой сняло, а потом каждый день после того начала лечиться таким образом, и общество даже заметило, что она поправляется. Однажды графиня наша высказала ей свою радость, видя ее в гораздо лучшем положении, и она в благодарность за это дружеское участие открыла ей рецепт лекарства, который так помог. И как графиня была в чахотке и у ней часто бывала тоска, то дама эта советовала ей употреблять то же лекарство, говоря, что оно очень поможет; но наша ей в ответ на это сказала:
– Милая, я во всю жизнь щелчком никого не тронула, и ежели бы, боже сохрани, со мной случилось такое несчастие, то, мне кажется, я умерла бы от стыда на другой же день. – И это не фраза, потому что она была добрейшее существо, хотя и были кой-какие человеческие слабости.
Не могу определить точно времени, но только однажды, когда я рисовал у графини в комнате узор с вышитого платья, вдруг приезжает больная дама, и очень расстроенная. Графиня тотчас заметила и отнеслась к ней с вопросом:
– Марья Александровна! что с вами, вы так расстроены? – и бедная больная, залившись слезами, стала жаловаться, что девка Машка хочет ее в гроб положить.
– Каким образом? – спросила графиня.
