– Не могу найти случая дать ей пощечину. Уже я нарочно задавала ей и уроки тяжелые и давала ей разные поручения: всё мерзавка сделает и выполнит так, что не к чему придраться… Она, правду сказать, чудная девка и по работе, и по нравственности, – да за что же я, несчастная, страдаю, а ведь от пощечины бы она не умерла.
Посидевши немного и высказав свое горе, она уехала, и графиня при всей своей доброте все-таки об ней сожалела. Но дня через два опять приезжает Марья Александровна веселая и как будто бы в каком-то торжестве обнимает графиню, целует, смеется и плачет от радости и, даже не дожидая вопроса от графини, сама объяснила свою радость: – Графинюшка, сегодня Машке две пощечины дала.
Графиня спросила:
– За что? Разве она что нашалила?
– Нет, за ней этого не бывает. Но вы знаете, что у меня кружевная фабрика, а она кружевница; так я такой ей урок задала, что не хватит человеческой силы, чтобы его выполнить.
И наша графиня, при всем участии к больной, не могла не сказать ей в ответ:
– И вам это не совестно?
– Ах, ваше сиятельство! что же мне, умереть из деликатности к холопке? А ей ведь это ничего, живехонька, как ни в чем не бывало.
Такой разговор происходил в воскресенье, а во вторник, гораздо ранее назначенного времени для визитов, Марья Александровна приезжает к графине расстроенная и почти в отчаянии и, входя на порог, даже не поздоровавшись с хозяйкой, кричит, что девка Машка непременно хочет ее уморить. Графиня спрашивает, что такое случилось.
– Как же, графиня, представь себе, вчера такой же урок задала – что же?.. Значит, мерзавка не спала, не ела, а выполнила, и всё это только, чтобы досадить мне. Это меня так рассердило, что я не стерпела и с досады дала ей три пощечины; спасибо, в голове нашла причину: а, мерзавка! – говорю ей, – значит, ты и третьего дня могла выполнить, а по лености и из желания сделать неприятность не выполнила; так вот же тебе! – и вместо двух дала три пощечины, а со всем тем не могу до сих пор прийти в себя… И странное дело: обыкновенное лекарство употребила, а страдания не прекращаются».
Примечательно, что Щепкин своих господ – Волькенштейнов – характеризовал как людей «примерной доброты». Особенно привязан он был к графине. Однако эта «добрейшая женщина» хоть и благоволила способному юноше, вовсе не торопилась дать ему свободу. Напротив, она была готова продать его в театр графа Каменского, мрачно прославившегося своей жестокостью. Помешал сделке князь Репнин: он первым выкупил у графини актера, а спустя три года дал ему вольную, организовав спектакль «по подписке», дабы возместить понесенные им самим расходы.
И все же именно Волькенштейны, чьи имения располагались в Обоянском и Суджанском уездах Курской губернии, разглядели в юном Щепкине талант и отдали способного юношу учиться в училище в уездном городе Судже. Там Щепкин сыграл свою первую роль – это была комедия «Вздорщица», поставленная на школьной сцене.
Затем было училище в Курске, которое вскоре преобразовали в гимназию. Но крепостным людям позволялось ходить далеко не во все гимназические классы, и потому Щепкин окончил неполный курс.
«Вообще предосудительные связи помещиков со своими крестьянками вовсе не редкость. В каждой губернии, в каждом почти уезде укажут вам примеры… Сущность всех этих дел одинакова: разврат, соединенный с большим или меньшим насилием. Подробности чрезвычайно разнообразны.
Иной помещик заставляет удовлетворять свои скотские побуждения просто силой власти и, не видя предела, доходит до неистовства, насилуя малолетних детей… другой приезжает в деревню временно повеселиться с приятелями и предварительно поит крестьянок и потом заставляет удовлетворять и собственные скотские страсти, и своих приятелей», – писал А.П. Заблоцкий-Десятовский
Сельский священник рассказывал о помещике, имя которого он сократил до Н.И-ч Б. Этот Н.И-ч «был настоящим петухом и до женитьбы, и после, а вся женская половина его крепостных – от млада до стара – была его курами». Вечерами барин имел обыкновение прохаживаться по деревне. Подходя к какой-нибудь избе, он легонько стучал в окно – и это значило, что красивейшая в семье должна к нему выйти.
Н.В. Неврев. Торг. Сцена из крепостного быта. 1866
Помещик Жадовский из Оренбургской губернии даже стал фигурантом следствия о растлении дворовых девушек. Он установил в своем поместье право первой ночи: разрешал крестьянам жениться только при условии, что первая ночь будет принадлежать ему. Если невесты противились – их наказывали розгами, если противились женихи – их сдавали в рекруты.
Вообще подобная практика была распространенным явлением.
Автор «Воспоминаний смоленского дворянина», напечатанных в журнале «Русская Старина» в 1895 году, рассказывал о своем дяде, помещике Кале-нове, который считал своим гаремом весь женский персонал усадьбы.
