– Себя-то вы умным считаете. Почему? Вот мой вопрос – почему? Вот я сам вижу: вы очень непростой человек, много знаете. Более того – многое понимаете. А это уже высшая форма разума. И – верующий? Двадцатый век, техника везде, наука открыла все законы. Молния, землетрясение, нефть – чудеса разоблачены. И во что верить теперь? В страхи, которые по ночам случаются? В подсознание? Гипноз? Так на это психология есть.
– В совесть.
– В смысле?
– В прямом. Клим, друг мой, я особисту не врал, что никакой религиозной пропаганды не веду. Будь уверен, что не ты, а я дурак. И тебе, и мне спокойней.
– Дмитрий Васильевич! Вы дразнитесь?
Если бы не радиостанция, Дьяк бы пожал плечами.
– Аллаху акбар, Аллаху акбар, Аллаху акбар, Аллаху акбар. Ашхаду алля иляха илля Ллах Ашхаду алля иляха илля Ллах. – Пропустив сегодня все утренние и дневные молитвы, Кырдык, выйдя на огород и расстелив запасную портянку, покаянно вышёптывал ночную ишу. – Ашхаду анна Мухаммадар расулю Ллах Ашхаду анна Мухаммадар расулю Ллах. Хаййа аля ссалях Хаййа аля ссалях.
Они с Дьяком, пользуясь свободой спецопераций, не особо прятали свои религиозные нужды в тылу врага. Не выпячивали, но и не жались. Стукачей в разведке не водилось, а к личным убеждениям – точно личным, никак не влияющим на выживание группы, все относились спокойно.
– Астагфируллах! Астагфируллах! Астагфируллах! Аллахумма антас-салям уа минкяс-салям табаракта уа тагалайта. – Заканчивая четвёртый ракат, Кырдык невольно смял дуа Истигфар: близко за спиной раздался женский крик. – О Аллах, неустанно я поминаю Тебя. – Кырдык оглянулся.
В нескольких шагах, в белой на фоне стремительно наступающей ночи, длинной нижней рубахе, вскинув иссохшие, тощие, с тяжёлыми крестьянскими кистями, руки, стояла старуха. И кричала:
– Господи Иисусе Христе! Буди милость Твоя на детях моих! На Полюшке, на Люсеньке! Любочке, Ксюше, Танюше, Верочке! На Наточке, Липочке! На Наденьке, Марфочке и ещё одной Танюшечке. Сохрани их под кровом Твоим! Покрый от всякого лукаваго похотения! Отжени от них всякаго врага! И супостата!
Старуха кричала в небо, не видя осторожно обходящего её Кырдыка, неловко комкающего свой байковый «намазлык». Она ничего не видела за своим криком:
– Отверзи им уши! И очи сердечныя! Даруй умиление! И смирение сердцам их!
Её высокий, почти детский голос эхом возвращался со склона и отлетал вниз к станице:
– Господи! Все мы создание Твое. Пожалей детей моих! Полюшку! Люсеньку! Любочку! Ксюшу, Танюшку, Верочку! Наточку, Липочку, Наденьку! Марфочку и ещё Танюшку.
– Дьяк, там баба молится твоему Богу. Очень кричит. Скажи ей – не надо кричать, Аллаху акбар, даже тихий шёпот слышит.
На крик собрались все недежурившие. Дьяк, вздохнув, потопал решать проблему.
Откричавшись, старуха уже тихо ныла, скрестив руки на пустой груди.
– Мать, ты чего же их не по православному называешь? Какая такая «Танюшка»? Есть раба Божия Татиана. Надо поминать, как положено. Молитвы не мы с тобой выдумали, их святые составляли. В благодати Духа. И кричать на Бога не нужно. Молитва – значит мольба, просьба. А не ультиматум.
Старуха молчала. И лишь когда Дьяк уже решил уйти, выдохнула:
– Дурак.
Какое же знакомое слово!
– Дурак. Это ма́тернее взыскание. Бог воплем материнскую боль за детишек на Себя принимает.
19 апреля 1943 года. Понедельник.
От Советского ИНФОРМБЮРО:
В течение 19 апреля на фронтах существенных изменений не произошло.
На Кубани части Н-ского соединения отбивали ожесточённые атаки противника, стремившегося любой ценой добиться успеха. Наши бойцы подпускали штурмующие колонны немцев на близкое расстояние и расстреливали их огнём из всех видов оружия. На ряде участков бои переходили в рукопашные схватки. Наши части отбили все атаки гитлеровцев и истребили свыше двух батальонов пехоты противника. Как и вчера, на этом участке действовали крупные силы немецкой авиации. В течение дня нашими истребителями сбито 13 самолетов противника. Кроме того, 4 немецких самолета сбито огнём зенитной артиллерии. Всего уничтожено 17 и подбито 7 самолетов противника.
На карте большая дорога пересекала равнинную станицу и заканчивалась на взгорье у ближнего Русского хутора. Ещё две полёвки из станицы пунктирами кривились к Греческому хутору и Украинским выселкам на берегах Псыжи.
