Хотя чего Лютому могло быть понятно? Но примирительное подытоживание беседы относилось к перекрывшему небо дёрганому гулу вывалившейся из-за перевала полусотни «юнкерсов». Четвёртая волна сегодня. А наши на море с Краснодара только два раза вылетали.
Ярёма и Старшой шли метрах в тридцати вдоль лесной дороги. По карте ходу было шесть километров, но это если по прямой. Дорога же петляла просто из капризности.
– Ярёма, это ж ваш хохляцкий характер. То направо, то налево. То вдоль, то поперёк. Ну чего бы, казалось, здесь по прямой не проложить? – Старшой, как все старослужащие, не мог кого-нибудь, ну, хотя бы чуть-чуть, не донимать. – Только как же? Если Яцко наметит, то Микола своротит. Хохлы, вы такие.
– Никакой я не хохол. – Ярёму более, чем шутки старшины, в эти минуты волновало, как в его животе утрясалась-распределялась набитая туда часа два назад холодная горошница.
– Как не хохол? Ялтинский же. А в крымских портах только хохлы да татары мешки по трапам таскают, не падают. Другие в море сразу валятся. Продукт портят.
– У нас в грузчиках всякие робили. И греки, и болгары. И евреи.
– И все не падали?
– Не падали. Кроме разве приезжих, с нижегородчины.
От такой нежданной дерзости Старшой поперхнулся. И почти ткнулся в спину вдруг застывшего Ярёмы.
С дороги донеслась песня. Да, где-то за поворотом кто-то пел.
Разведчики залегли.
Чуть слышно тукали по засохшей глине копыта, чуть слышно поскрипывала тележная ось, молодой мужской голос выводил мягким баритоном:
Тонкошеяя и толстопузая тёмно-гнедая лошадёнка, кивая на каждый неторопливый шаг, тянула тяжёлую крестьянскую подводу. На левом облучке сидел бочком тощенький, так что ворот мундира открывал ключицы, молоденький полицай. Пилотка сдвинута мелко-курчавым чубом на затылок, так что козырёк в небо, повязка на локте. Ремня нет, винтовка где-то на дне телеги. И, похоже, о приклад стукалась с характерным бульканьем початая бутыль самогона. Ну, полный разгильдяй. Хотя голос красивый:
– Вот недоумок. – Старшой, прикрыв один глаз, снял с уса запутавшуюся мушку. – Ну, с какого такого в полицаи записался? Теперь трибунал. Хорошо, если не «вышку» дадут.
– Пожалел кого. Умных убивают, а за такого чего тужить? Только хлеб переводит.
Ярёму горох всё-таки подпёр. Но над этим Старшой уже не шутил. Он вообще смолк, ибо было непонятно: как, откуда осмотреть выселки? Какой-никакой лесок поредел, посветлел и распался пучками плакучих ив. А дальше сразу начинались пашни, за которыми плотный камыш перекрывал усадьбы, отмеченные пирамидальными тополями. Пошли по краю пашни, перебегая от ивы к иве. Но разглядеть дворы удалось только с речки.
Небольшой, по колено, говорливый поток ослепляюще мерцал мелкими перекатами над, под и промеж натасканными в половодье камнями. Некоторые валуны – явно за тонну, а то и за две. Какие-то в горах реки особо упорные.
Небольшие, в три десятка дворов, с трёх сторон зажатые камышовыми плавнями, украинские выселки охраняли местные полицаи. Ни немцев, ни румын. Бабы и дети мирно ковырялись в весенних огородах. Коровы и козы так же мирно паслись на заречном заливном лугу. Можно было возвращаться. Пока собаки не учуяли.
И тут на них выбежали ребятишки. Босые два хлопчика лет восьми-десяти и девчушка-пятилеточка. Секунду-другую дети разглядывали увешанных оружием, в невиданной пятнистой одежде незнакомцев. И – а-а-а!! Мальчишки разом кинули ореховые удилища и молча метнулись наутёк. А брошенная братьями малютка зажмурилась и изо всех сил завизжала. Старшой зажал ей рот, присев, прижал под автомат крохотное задергавшееся тельце. Ярёма догнал ребят почти на выходе к улице, схватил старшего.
– Дядечко! Дядечко! Видпусты!
– Не бойся ты. Сестру забери.
– Дядечко, видпусты!
– Говорю тебе: сестру забери. – Ярёма, собрав в левый кулак рубашонку, правым сильно подталкивал хлопца к несущему отчаянно бьющуюся на его груди девочку Старшому.
– Дядечко!
– Скажи ей, чтоб замолчала. Мы из плена бежали. Мы русские. Пленные. Нам надо до своих. Где фронт? – Старшой поставил девочку, но рот, точнее, личико, ей не открывал.
– Дядечко, видпусты. – Мальчишка робко шагнул, прихватил сестрёнку за край взбившейся рубашонки.
