Метрах в ста под батареями по обоим склонам высоты змеились полноразмерные траншеи с блиндажами и выносными ДЗОТами. Фашисты обжились надолго. И плотно. Считай: на четыре пушки – пять офицеров, двадцать унтеров, за сотню рядовых. Плюс миномётчики: семь обслуги на каждый из шести стволов, офицер и шесть унтеров, итого – ещё полсотни. Пехоты, судя по окопам, до роты. Сейчас, понятно, здесь, на позиции, только дежурные, основной состав на хуторе.
Ну и что это за хуторок такой? К которому на нашей карте только козьи тропки ведут?
– «Языка» брать. Здесь не ждут наши. – Кырдык аж зубами скрипнул.
– Будет приказ, возьмём. Обязательно. – Лютый первым пополз назад: надо предупредить своих, а то, не дай бог, вечером кто нарвётся.
Срезав веточку, состругивали полоску коры: и белый срез виден, и болтающийся кончик за день подвянет, выделится на общем фоне. Обвешав предупредительными знаками возможные подходы для своих, Лютый и Кырдык пошли в обход высоты с противоположной от перевала западной стороны. Вот и получился небольшой крюк. Ещё и запасной пункт сбора – окраина станицы – теперь удалялся раза в два.
Обзор с этой части гребня был не ахти. Поэтому, не задерживаясь, споро, перебежками спустились в густо заросшую лесом лощинку, выводящую к русскому хутору. Внизу ни зимой, ни летом не изживаемая влажность нарастала на тонких, часто тянущихся к недолгому солнцу стволах пышными шубами мхов и пятнилась причудливыми чешуйками лишайников.
– Ильяс, а как по-ногайски «война»?
– Кавга.
– Злое название. Как лай собачий.
– Так и есть. Мы, ногаи, много воевали. В Азии, на Урале. На Кавказе. С туркменами, с монголами. С астраханскими татарами. С чеченами. С крымскими татарами. С русскими тоже.
– Ещё бы. Кто с нами не воевал? Даже японцы и американцы. Теперь ещё и финны. А вы-то чего с нами?
– Время было – если народ не воевал, того народа теперь нет. С русскими воевать хорошо. Русские после войны прощают. Мириться умеют. А другие нет. Другие мстят. Детям, женщинам.
– Стоп, стоп, стоп! Никогда не думал, что с нами все воюют, потому что мы потом их простим. Ильяс, ты мудрый человек! Правда, я бы не додумался.
Лощинка расширилась в долину с каменистыми следами ручьёв. Света здесь хватало и для настоящих деревьев, и для цветения трав. Даже дышалось легче. Шли по русловым каменным дорожкам, прислушиваясь к малейшему звуку. До хутора оставалось километр-полтора. Был смысл подняться на следующую за обойдённым перевалом гряду.
Наблюдение пришлось вести с нескольких точек. Четыре улицы разошлись в совершенной необъяснимости. Да и по самим улицам дворы ставились кому как на душу упало. Скорее всего, эту неразбериху обусловили подземные озерки, выходящие на поверхность камышовыми зарослями.
Итак, крупную технику более-менее посчитали. Можно было возвращаться. Тем более, если повезёт, можно успеть перехватить своих на подходе к высоте.
Знакомый путь всегда короче. Тем более, Лютый мало-помалу разговорил обычно замкнутого Кырдыка.
– Мы, едисанцы, из казахских степей на Волгу вышли. Там калмыки наших воевали, и наши с Бакты-Гирей-султаном пришли сюда. Под Кавказ. Потом кочевали в Белгородскую орду. Потом вернулись в Ставрополье. При Николае Первом – двадцать тысяч казанов. Казаном семью считали. Десять или тридцать человек. Мой отец в Гражданскую у Ахлау Ахлова служил. В Первом Казанском мусульманском социалистическом полку. Тогда мы с русскими в одной станице жили. Каясула. Может, знаешь? Когда голод был, помогали, как братья. И теперь дома бабы наши друг другу помогают. Земляка в санчасти встречал, он сказал: оккупацию выжили, теперь лучше. Теперь вперёд смотреть можно.
– А чего ты домой не пишешь?
– В двадцать восьмом я русскими буквами писать учился. А старики другими писали. Жена никак не умеет.
– Так у вас латиница была до двадцать восьмого? Надо же!
– Эртеги старики на арабском писали. Вот наша тамга арабская буква. «Ль».
– Что это? Ваша тамга?
– Знак рода. На границах пастбища ставили, скот клеймили, оружие. На могилах писали.
– Род – это родители. И родители родителей. Вот в моём роду семь поколений священников. – Лютый, согнувшись почти пополам, приобнял неведомо откуда оказавшуюся в этих местах тощую кривую берёзку. – Здравствуй, подруга. Почти вся наша родня Богу служила, кто митрофорный протоиерей, кто дьяк, кто просто певчий. И по материнской линии дьячки и чтецы из Ивановской епархии. А так-то есть даже дядья монашествующие: архимандрит Иосиф, схиигумен Захария, иеромонахи Мельхиор и Гаспар. Я только Бальтазара для полноты не нашёл. Даже среди иноков.
– Мой отец Иса. Отец моего отца Есмали. Его отец был Казув. Его отец – Исмак. Его отец Даут. Его отец Джамав. Его – Казбек. Его ещё Джамав. Его отец – Бегали. Его – Енали. Его – Кошербай. Его отец Домбай. Отец Домбая Кудайнет. Отец Кудайнета Лукпан.
– На слух часть имён – мусульманские. Ну, у других народов тоже такие есть.
– Мы едисанцы Ханафитского мазхаба.
– Понятно.
