– Подойдём к Неберджаевской с юга, за шляхом леса хорошие. Осмотрим. От неё по прямой семь-восемь километров к железной дороге. На станцию Нижнебаканскую. Наблюдаем. – Командир, Старшой, Копоть и Дьяк, соприкасаясь лбами под прорезиненной немецкой накидкой, в пятне туманящегося их дыханием фонаря следили за передвижениями карандаша по карте. Сантиметр туда, три сюда: всё понятно. – Опять по железке двадцать кэмэ поднимаемся до Верхнебаканской. Отнаблюдаем. Далее шесть кэмэ – Убых. Здесь авиаразведка отметила особую активность фашистов, но с хорошей маскировкой. И зенитки там зачем-то пятидесятимиллиметровые, танки пробивают. В Убыхе и приказано брать «языка». Далее у нас Волчьи ворота, и на Гайдук, Кирилловскую. Переходим фронт севернее Новороссийска.
– Нас там ждут? – Старшой колыхнул фонарик, ослепив Дьяка.
– Пока ждут. Всё. Сверяем часы. Пятнадцать-ноль-три.
Аккуратно спрятав в планшет карту, командир стряхнул плащ, накинул поверх вещмешка, затянул под горлом шнурок.
– По коням.
Повезло. Дождь из ливня осеялся в затяжной моросильник. Это же хорошо, очень хорошо: тереться в зарослях и карабкаться по склонам теперь посветлее, а собаки пусть дрыхнут в будках, всё равно никаких следов не остаётся. А потом и туман покроет.
Головные молчат всегда. Тыльные молчат в основном. А главное ядро нет-нет да и перешепнётся:
– Дьяк, твоими молитвами? Дождик-то. Божья милость? Или подфартило?
– Так это одно и то же.
Живчик озадаченно отстал. Конечно, ему жуть как хотелось узнать, о чём тёрли «бугры». И почему Дьяка к себе взяли. Но напрямую колоть даже мужика не по понятиям, надо ждать, когда сам сольёт.
Дождь, дождик, дождичек. Дорогой ты наш! Шагов не слышно, видимость ограничена. А через час уже и сумерки. Только вот жуть, как скользко. И трава, и особенно камни – любой подъём или спуск теперь отнимали сил – и времени! – куда больше. А ещё Пичуга хромает всё сильнее. Командир нёс аккумуляторы, Старшой выстругал Пичуге лёгкую еловую «трость», и всё равно приходилось подгонять под него общий ход – не сдерживать, но и не разгонять.
Однако самая подлая нежданность-негаданность караулила разведчиков на берегу Наберджая. И так-то немирная, под затяжным дождём речка поднялась на полметра, превратившись в ревущий мусорно-грязевой поток, торпедами бьющий в окружённые бурунами валуны вырванными с корнями где-то в горах деревьями. Невидимое за плотными, сочащимися моросью тучами, солнце скатилось на запад, так что света оставалось на полчаса.
Лютый, как имевший уральский опыт преодоления горных рек, вызвался найти брод. Трижды на широких разливах он, упираясь в трёхметровый шест и уворачиваясь от мусора, пытался подобраться к противоположному берегу. Но не доходил и до середины: вода поднималась к поясу, и легчающее по закону Архимеда тело не справлялось с давлением. Ещё чуток выше – и понесёт-унесёт.
Только на четвёртом плёсе уже совершенно окоченевший Лютый, пусть много ниже намеченного, но добрался-таки, на карачках вполз в уже непроглядно чёрный тальник противного берега. Через полчаса мигнул фонариком – чисто, никого.
Перебредали все вместе, кружком – положив руки на плечи друг другу. Точнее – вцепившись друг другу в плечи. И так – по приставному шажку на «раз-два», вращаясь живой шестерёнкой, двинулись поперёк потока. И вдоль по потоку: сбивало мощно. Пару раз им просто везло, когда тяжёлые стволы, топыря корни и ветви, проносились почти в касании. Сцепка, пусть не очень дружно, но удерживая сбиваемых и поскальзывающихся, продолжала на «раз-два» своё движение. Через паузы Лютый кратким подмигиванием обозначал направление, но всё равно выйти удалось только метров на сто ниже намеченного.
– Ну, братва, как мы её! Кодлой-то!
– Ты хотел сказать «коллективом»?
– Командир, он хотел сказать «шайкой»!
– «Шоблой»!.. «Бандой»!.. «Колхозом»!.. «Ансамблем»!..
Рвущийся смех сдерживали, давясь, сжимали, гасили до сипа и шипа. Командир и тот фыркнул:
– Тихо вы! Пять минут на протирку оружия, отжим одежды и смену портянок.
И опять, разряжаясь, все разом зашипели и захрипели.
